Сообщение пришло в двадцать три двенадцать.
Жанна уже лежала в кровати, листала рецепты на завтра и думала, что надо бы купить укроп. Обычный вечер. Сын заснул час назад, муж сидел в зале, смотрел что-то про рыбалку. Телефон тренькнул.
Она открыла. Три строчки от Кости: «Малыш, завтра не получится. Давай в четверг, я скажу что на объект поеду. Скучаю».
Пальцы сами сжали телефон. Она перечитала. Потом ещё раз. Буквы не менялись.
Малыш. Скучаю. Скажу что на объект.
Она положила телефон на тумбочку экраном вниз и уставилась в потолок. Там была трещина, тонкая, от угла к люстре. Жанна знала эту трещину наизусть. Девять лет она засыпала, глядя на неё, и девять лет трещина росла. Медленно, по миллиметру. Как всё остальное.
Утром она встала в шесть, как обычно. Поставила чайник. Нарезала хлеб. Масло было твёрдое, из холодильника, и крошило корку. Жанна смотрела на эти крошки и не могла вспомнить, зачем достала нож.
Гришка прибежал в кухню босиком, в пижаме с динозаврами.
– Мам, а блинчики будут?
– Сегодня бутерброды.
– А почему?
– Потому что бутерброды.
Он сел, болтая ногами. Пятки не доставали до пола. Восемь лет, а всё ещё маленький для своего возраста, метр двадцать семь, худой, с острыми коленками и отцовскими серыми глазами.
Костя вышел в половине восьмого. Свежий, побритый, в синей рубашке, которую она гладила вчера вечером. Рост сто восемьдесят три, широкие плечи, родинка на шее слева. Она гладила эту рубашку, пока он смотрел про рыбалку. А потом он отправил сообщение не в тот чат.
– Доброе утро, – он поцеловал её в макушку.
Жанна не шевельнулась. Стояла у раковины, держала кружку двумя руками.
– Ты чего? – спросил он.
– Ничего. Не выспалась.
Он налил себе кофе, взял бутерброд, откусил. Жевал, глядя в окно. За окном апрель, лужи, голые тополя. Во дворе кто-то прогревал машину.
– Я сегодня задержусь, – сказал Костя. – Объект за городом, надо ехать.
Объект. Она чуть не выронила кружку. Пальцы свело, и она поставила её на стол, аккуратно, медленно, будто кружка была из тонкого стекла.
– Хорошо.
– Гришку сам заберу завтра, ладно?
– Ладно.
Он допил кофе, сполоснул чашку. Ботинки, куртка, звяканье ключей. Дверь закрылась. Жанна стояла у стола и слушала, как его шаги стихают на лестнице. Пятый этаж, четвёртый, третий. Хлопнула подъездная дверь.
Тишина.
Гришка доедал бутерброд и рисовал пальцем по столу невидимые узоры.
– Мам, ты плачешь?
– Нет. Это от лука.
– Ты не резала лук.
Она повернулась к окну.
На работу она поехала на автобусе. Семь остановок от дома до бизнес-центра на Ленинградской. Жанна работала бухгалтером в строительной фирме, сидела в кабинете с тремя женщинами, считала чужие деньги и пила растворимый кофе из пакетика.
В автобусе воняло бензином и чьими-то духами, сладкими до тошноты. Жанна держалась за поручень и смотрела, как за стеклом проплывают дома, магазины, аптека на углу. Мимо аптеки она ходила каждый день. Там в витрине стоял плюшевый мишка с сердечком. Зачем аптеке мишка, она никогда не понимала.
Телефон лежал в кармане. Она не открывала его с утра. Боялась, что там будет ещё одно сообщение. Или что Костя увидит, что она прочитала, и начнёт врать.
А может, не начнёт. Может, уже давно.
Она вспомнила, как три недели назад он ездил на объект в субботу. Вернулся к вечеру, привёз торт. Сказал: «Извини, что так долго, там фундамент перекосило». Она обрадовалась торту. Гришка обрадовался. Они ели его втроём, за столом, и Костя рассказывал про фундамент так подробно, что она ещё подумала: зачем ей знать про фундамент.
Теперь знала зачем. Подробность была не для неё. Подробность была для себя, чтобы самому поверить, что всё нормально.
На работе Жанна открыла программу, набрала пароль и минут двадцать смотрела в таблицу, не видя цифр. Ольга Петровна за соседним столом хрустела печеньем и обсуждала по телефону рассаду. Ирка, молодая, с длинными ногтями и привычкой щёлкать ручкой, набирала что-то быстро, постукивая ногтями по клавишам.
– Жань, ты бледная, – сказала Ирка, не поднимая головы. – Давление?
– Не спала.
– А, ну это святое.
Жанна открыла телефон под столом. Сообщение от Кости стояло прочитанным. Больше ничего. Ни извинений, ни «ой, не туда». Он не заметил. Или заметил и молчит.
Она пролистала их общий чат. Последние сообщения: «Хлеб купи», «Ок», «Гришку забрал», «Буду в семь». Сухо, коротко, по делу. Так переписываются коллеги. Не муж и жена.
А «малыш» и «скучаю» достались другой.
Днём она вышла на обед. Не в столовую, а просто на улицу. Купила кофе в автомате у входа. Он был горький и еле тёплый. Жанна села на лавку во дворе, где курили водители, и достала телефон.
Набрала номер Светы. Света была единственной, кому можно было сказать. Они дружили с института, двадцать лет. Света жила в Самаре, работала в школе, растила двоих и знала про Жанну всё. Почти всё.
Трубку взяли на четвёртом гудке.
– Жанка? Ты чего в будний день?
– Свет, он переписывается с кем-то.
Пауза. Жанна слышала, как на том конце зашумела вода, потом стихла.
– В смысле переписывается?
– Он мне по ошибке отправил сообщение. Вчера ночью. «Малыш, давай в четверг, скажу что на объект».
Света молчала. Потом выдохнула, длинно и медленно, как будто задувала свечу.
– Ты уверена, что это не... ну, может, другу?
– «Малыш. Скучаю.»
– Да. Ладно. Нет.
Снова пауза.
– Ты ему сказала?
– Нет.
– Почему?
– Не знаю. Потому что если скажу, он начнёт объяснять. А я не хочу слышать объяснения. Я хочу, чтобы этого не было.
Света шумно сглотнула. Жанна представила её: маленькая, метр пятьдесят восемь, тёмные кудри, очки в красной оправе, сидит на подоконнике в учительской и крутит кольцо на пальце. Она всегда крутила кольцо, когда думала.
– Жань, ты не можешь это игнорировать.
– Могу. Я девять лет игнорирую.
– Что?
– Всё. Что он приходит поздно. Что мы не разговариваем. Что он ни разу за год не спросил, как у меня дела. Я игнорировала, потому что мне казалось: это норма. Все так живут. Быт. Ребёнок. Ипотека.
– Не все.
– Не все. Но я так жила. И мне было нормально. А теперь нет.
Голос у неё не дрожал. Это было странно. Она ожидала слёз, криков, чего-то громкого. А внутри было тихо и пусто, как в комнате, из которой вынесли мебель.
Вечером Костя пришёл в девять. От него пахло сигаретами и чем-то ещё. Не духами, нет. Чем-то свежим, как будто он долго стоял на ветру. Или как будто открывал окно в чужой машине.
– Привет, – сказал он, снимая ботинки. – Гришка спит?
– Спит.
– Устал как собака. Объект этот, проклятый.
Он прошёл на кухню, открыл холодильник, достал кастрюлю с супом. Жанна сидела за столом и смотрела, как он наливает суп в тарелку, как ставит в микроволновку, как нажимает кнопку. Привычные движения. Руки, которые она знала наизусть. Широкие ладони, ссадина на костяшке правого указательного пальца. Обручальное кольцо, матовое от времени.
Микроволновка загудела. Запахло куриным бульоном.
– Как день? – спросил он.
– Нормально.
– Что Гришка?
– Четвёрку по математике принёс.
– Молодец.
Он сел, зачерпнул суп ложкой, подул. Ел медленно, как будто считал каждый глоток. Жанна смотрела на него и пыталась увидеть что-то новое. Что-то, что она пропустила. Морщинка у глаз, которой не было год назад. Седина на виске, которую он теперь не закрашивает. Чужой он или свой?
Он поднял глаза.
– Ты чего так смотришь?
– Просто.
– Странная ты сегодня.
Она встала, включила воду, начала мыть посуду. Тарелка, ложка, кружка, ещё кружка. Вода текла горячая, руки покраснели. Она тёрла тарелку, хотя та была уже чистая.
– Жань.
– Что?
– Ты точно нормально?
– Точно.
Он доел, поставил тарелку в раковину. Она почувствовала его руку на плече. Тёплую, тяжёлую. Девять лет этой руки.
– Я в душ.
– Иди.
Он ушёл. Шум воды за стеной. Жанна стояла с мокрыми руками и смотрела на его тарелку в раковине. Белая, с синей полоской. Из набора, который им подарили на свадьбу. Из двенадцати тарелок осталось семь.
Ночью она не спала. Лежала рядом с ним, слушала его дыхание. Ровное, глубокое. Он спал как человек, у которого всё в порядке. Повернулся на бок, подтянул одеяло. Его лопатка торчала под тканью, острая, костлявая.
Жанна лежала на спине и считала. Девять лет брака. Восемь лет Гришке. Три года ипотеки. Четырнадцать тысяч коммуналка. Зарплата у неё сорок две. У него, если верить, семьдесят. Если разойтись, алименты: четверть от его дохода, семнадцать с половиной. Плюс её зарплата. Минус аренда. Минус сад, школа, форма, кроссовки. Гришка растёт, ноги растут быстрее.
Она считала, как считала чужие балансы на работе. Дебет, кредит, остаток.
Остаток не сходился.
А потом она подумала: зачем я считаю. Ещё ничего не решила. Может, ничего и нет. Может, это какая-нибудь коллега, дурацкая шутка. Может, он просто.
Нет. «Скучаю» так не пишут коллеге.
Она встала, пошла на кухню. Три часа ночи. Линолеум холодный, она забыла тапки. Села за стол в темноте, достала телефон. Экран осветил кухню мертвенным голубым. На столе стояла солонка. Белая, керамическая, в виде кошки. Гришка выбирал. Она машинально переставила солонку с одного края стола на другой.
Открыла переписку с Костей. Прокрутила вверх. Месяц. Два. Три. «Хлеб купи». «Ок». «Заберу в шесть». «Задержусь». «Задержусь». «Задержусь».
Трижды за последний месяц он задержался. Она ни разу не спросила, почему.
Она перечитала то сообщение. «Малыш, завтра не получится. Давай в четверг, я скажу что на объект поеду. Скучаю».
Завтра. Это было вчера. Не получилось. Видимо, в четверг. Послезавтра.
Среда прошла как во сне. Жанна забрала Гришку из школы, сделала с ним уроки, сварила макароны с сосисками. Гришка рассказывал про одноклассника Матвея, который принёс в школу жука. Жук сбежал. Весь класс искал. Нашли в портфеле учительницы.
Жанна слушала и кивала. Улыбалась в нужных местах. Гришка не заметил ничего, и от этого было и легче, и страшнее. Дети не замечают, пока стены не рушатся. А стены пока стояли. Снаружи.
Костя пришёл вовремя, в восемь. Ужинали втроём. Он спросил Гришку про школу. Гришка рассказал про жука. Костя засмеялся. Нормальный смех, тёплый. Жанна смотрела на них двоих и думала: как это возможно. Сидеть здесь, смеяться про жука и одновременно писать кому-то «скучаю». Как одно помещается рядом с другим.
После ужина Костя мыл посуду. Сам. Она не просила. Он иногда делал это, когда бывал в хорошем настроении. Раньше она думала: какой молодец. Теперь думала: почему он в хорошем настроении.
– Жань, в субботу мать зовёт на дачу. Поедем?
– Не знаю.
– Гришке там хорошо, воздух, все дела.
– Посмотрим.
Он вытер руки полотенцем, повесил его ровно. Всегда вешал ровно. Педантичный в мелочах, аккуратный. А в главном?
Жанна ушла в спальню и закрыла дверь. Не заперла. Просто закрыла. Легла, накрылась одеялом до подбородка и уставилась в трещину на потолке.
Четверг.
Она проснулась раньше будильника. Пять сорок. За окном серо и мокро, фонарь во дворе качался. Костя спал. Она лежала и смотрела на него. Ресницы длинные, девчачьи. Когда они познакомились, ей было двадцать семь, ему двадцать девять. Он работал прорабом на стройке, приходил с белой пылью на ботинках и пах цементом. Она смеялась: ты мой каменный цветок. Он не понимал, но ему нравилось, как она смеётся.
Теперь она не помнила, когда смеялась последний раз. Не из вежливости, не для Гришки. По-настоящему.
Она встала тихо. Оделась. На работу ехать рано, но дома оставаться не могла. Написала записку: «Уехала раньше, Гришку разбуди в семь, завтрак в холодильнике». Положила на его тумбочку, рядом с телефоном.
Его телефон. Чёрный, в потёртом чехле. Лежал экраном вверх. Она могла бы. Взять, ввести пароль (она знала: год рождения Гришки, 2018), открыть, посмотреть. Всё увидеть.
Не стала. Не потому что боялась. Потому что уже знала много.
На улице было холодно. Апрельский ветер забирался под куртку, и Жанна шла быстро, засунув руки в карманы. Мимо аптеки с мишкой, мимо ларька, мимо школы, где через два часа Гришка будет считать столбиком.
Она дошла до остановки и села в первый автобус. Не на работу. Просто села и поехала. Куда автобус шёл, её не волновало. Она прижалась лбом к стеклу и смотрела, как город просыпается. Женщина с коляской. Мужчина с собакой. Дворник в оранжевом жилете. Все они куда-то шли и знали зачем.
Автобус проехал мост через реку. Вода внизу была серая и гладкая, как жесть. Жанна смотрела на неё и думала: вот так выглядит моя жизнь. Гладкая сверху. Холодная внутри.
Она доехала до конечной. Какой-то спальный район, типовые девятиэтажки, детская площадка с покосившейся горкой. Вышла. Постояла. Было семь утра, и она стояла в чужом районе без причины, без плана, без зонта.
Позвонила Свете.
– Жанка, ты где? У тебя голос странный.
– Я на какой-то конечной. Не знаю, как называется.
– В смысле?
– Просто уехала. Не могу дома.
– Ты поговорила с ним?
– Нет.
– Жанна.
– Сегодня четверг, Свет. Он сказал «давай в четверг». Он сегодня поедет к ней.
– И что ты хочешь сделать?
– Не знаю.
Света помолчала. На том конце зазвенел школьный звонок, далёкий и тонкий.
– Ты хочешь увидеть?
– Нет. Да. Не знаю. Я хочу, чтобы кто-нибудь мне сказал, что делать.
– Никто не скажет. Это твоя история.
– Спасибо. Очень помогла.
– Жань, я серьёзно. Ты можешь сделать три вещи. Поговорить с ним. Промолчать и жить дальше. Или уйти. Четвёртой нет.
Жанна села на мокрую лавку у остановки. Холод прошёл через джинсы мгновенно, но она не встала.
– А если я поговорю, и он скажет, что это ничего не обозначает?
– А ты поверишь?
– Нет.
– Вот и ответ.
– Это не ответ. Это ещё один вопрос.
Света вздохнула.
– Приезжай ко мне. На выходные. Гришку оставь со свекровью. Или с Костей. Пусть папа посидит.
– Свекровь спросит, почему.
– Скажи: устала. Это правда.
Правда. Она устала. Не сегодня, не вчера. Она устала давно, может быть, два года назад, когда перестала ждать его с работы. Просто в какой-то момент перестала смотреть на часы и слушать шаги на лестнице. Поставила ужин на плиту и включила телевизор. И стало тише.
На работу она опоздала на двадцать минут. Ольга Петровна подняла бровь, но ничего не сказала. Ирка протянула ей кофе из автомата и шепнула: «Ты вообще жива? Лица нет».
Жанна села за стол и открыла файл. Цифры плыли. Она набирала, стирала, набирала снова.
В одиннадцать позвонил Костя.
– Жань, я сегодня задержусь. Объект.
Она закрыла глаза. Объект. Четверг.
– Хорошо.
– Гришку заберёшь?
– Заберу.
– Спасибо, ты лучшая.
Лучшая. Она положила трубку и минуту сидела, прижав телефон ко лбу. Потом убрала и стала считать чужие траты. Накладные, авансы, акты. Чужие деньги текли через её руки, ровные и аккуратные, каждая копейка на месте. Её собственная жизнь не сходилась, а чужие балансы были идеальны.
В обед она не вышла. Сидела в кабинете, ела йогурт маленькой ложкой и думала. Не о нём. О себе.
Когда она последний раз делала что-то для себя. Не для Гришки, не для Кости, не для начальника. Для себя. Стрижка в октябре. Нет, стрижка была нужна, потому что волосы лезли в глаза. Книжка? Она начала книжку в январе. Лежит на тумбочке с закладкой на сорок третьей странице. Три месяца.
Сорок третья страница.
Она вспомнила: там героиня тоже уходит. Бросает всё и уезжает. В книжке это красиво. Чемодан, поезд, новый город. В жизни это ипотека, алименты, съёмная однушка и Гришка, который будет спрашивать, почему папа теперь живёт отдельно.
Вечером она забрала Гришку, и они шли домой через парк. Тополя стояли голые, но внизу, у корней, уже пробивалась трава, нежная и яркая, почти неоновая. Гришка пинал камешек по дорожке и рассказывал, что Матвей нашёл второго жука.
– Мам, а мы можем жука завести?
– Жуков не заводят.
– А почему?
– Потому что они не хотят жить в банке.
Он подумал и кивнул. Серьёзно, по-взрослому.
Дома Жанна сварила картошку, пожарила котлеты. Кухня пахла маслом и укропом, который она всё-таки купила, вспомнив утреннюю мысль из другой жизни. Из жизни, где она ещё не знала.
Гришка делал уроки за кухонным столом, высунув язык от усердия. Она стояла у плиты и думала о том, что эта кухня, эта плита, этот стол, эти котлеты составляют её мир. Маленький, тесный, пропахший маслом. И в этом мире кто-то лишний.
В девять она уложила Гришку. Почитала ему про пиратов. Он заснул на второй странице, подложив руку под щёку. Она поправила одеяло, выключила ночник и вышла.
Села на кухне. Стол был чистый, она вытерла его дважды. Солонка-кошка стояла посередине. Жанна переставила её влево. Потом вправо. Потом обратно.
Костя не звонил. Не писал. Она представила, как он сидит где-то. В чужой квартире, на чужом диване. Пьёт чай из чужой кружки. Или не чай. Говорит не «задержусь», а что-то другое. Смеётся не тем смехом, каким смеялся вчера с Гришкой про жука.
А может, тем же. Может, смех один. И это ещё хуже.
Он пришёл в десять. Тихо разулся, прошёл на кухню. Увидел её за столом.
– Ты чего не спишь?
– Жду.
– Меня?
Она посмотрела на него. Долго. Он стоял в дверном проёме, и свет из коридора падал ему на спину, а лицо оставалось в тени.
– Кость.
– Что?
– Ты мне вчера сообщение отправил.
Он не двинулся. Стоял, как стоял.
– Какое?
– «Малыш, завтра не получится. Давай в четверг».
Тишина. Она слышала, как в трубах что-то булькнуло. Соседи сверху спустили воду.
– Жань.
– Я не спрашиваю кто. Мне всё равно кто. Я спрашиваю: давно?
Он сделал шаг вперёд. Она увидела его лицо. Ни страха, ни злости. Растерянность. Как у человека, который уронил что-то и не знает, разбилось или нет.
– Четыре месяца.
Четыре месяца. Она перебрала в голове: декабрь, январь, февраль, март. Новый год. Они встречали его здесь, за этим столом. Гришка загадывал желание. Она загадала, чтобы всё было хорошо. Оказалось, уже тогда было не хорошо.
– Сядь, – сказала она.
Он сел. Рядом. Между ними стояла солонка-кошка с глупой улыбкой.
– Кто она?
– Жань, это не важно.
– Мне не важно. Мне для себя.
– Коллега. С другого объекта. Мы... случайно. Я не планировал.
– Никто не планирует.
Он потёр лицо ладонями. Руки у него были большие, ладони шершавые, рабочие. Эти руки строили дома, носили Гришку на плечах, гладили её по спине.
– Ты хочешь, чтобы я ушёл?
Она не ответила. Встала, подошла к окну. Фонарь во дворе качался. Тот же фонарь, что утром. Та же лужа. Тот же двор.
– Я не знаю, чего я хочу, – сказала она. – Я два дня хожу и не знаю. Ем, работаю, разговариваю с Гришкой, а внутри пусто. Как будто вынули что-то, а на место не положили.
Он молчал.
– Ты хоть раз за эти четыре месяца подумал обо мне? Не о Гришке. Обо мне.
– Думал.
– И что придумал?
– Что ты заслуживаешь лучшего.
Она обернулась.
– Это самая трусливая фраза, которую ты мог сказать. Ты не обо мне думал. Ты себя оправдывал.
Он опустил голову. Родинка на шее, слева. Она видела эту родинку тысячу раз. Целовала. Трогала пальцем. Теперь смотрела на неё и не чувствовала ничего.
Они просидели на кухне до часа ночи. Говорили, молчали, снова говорили. Он рассказал. Она слушала. Не перебивала. Не кричала.
Познакомились на объекте в декабре. Она инженер, тридцать два года. Не замужем. Он не собирался. Оно как-то само. «Как-то само» он повторил три раза, и всегда Жанна сжимала зубы чуть сильнее.
– Ты её любишь?
Пауза. Длинная, тяжёлая.
– Нет. Не знаю. Мне с ней легко.
– А со мной тяжело.
Это был не вопрос.
– С тобой привычно, – сказал он. – Это другое.
– Привычно. Как тапки.
– Жань, не так.
– Именно так. Я тапки. Она малыш. Разница очевидна.
Он потянулся к её руке. Она убрала руку под стол.
– Не надо.
– Что мне делать, Жань?
– Это не мой вопрос. Это твой.
Она встала. Вымыла две чашки, которые стояли на столе. Высушила. Убрала в шкаф. Повесила полотенце ровно. Его привычка, перешедшая к ней.
– Я лягу в Гришкиной комнате, – сказала она. – Не ходи туда.
Она легла на Гришкину кровать, узкую и короткую. Ноги упирались в спинку. Рядом сопел сын. Пах молоком и карандашами. Она вдохнула этот запах и держала его, как будто можно было надышаться.
Четыре месяца. Новый год. Торт, который он привёз «с объекта». Она обрадовалась торту.
Глупо.
Нет, не глупо. Нормально. Она не могла знать. Не обязана была догадываться. Не виновата в том, что доверяла. Но чувство было именно такое: глупо. Как будто все видели, а она нет. Хотя никто не видел. Просто так устроена вина: она приходит к тому, кто ни в чём не виноват.
Она пролежала до четырёх, слушая, как Гришка ворочается, вздыхает, бормочет что-то во сне. Потом встала и пошла на кухню. По привычке.
На столе стояла солонка. Точно посередине. Она не помнила, что ставила её посередине.
Села. Взяла телефон. Открыла тот чат. Сообщение от Кости висело, прочитанное, одинокое, как надпись на стене.
«Малыш, завтра не получится. Давай в четверг, я скажу что на объект поеду. Скучаю».
Она нажала «удалить».
Сообщение исчезло. Экран стал чистым. Последнее в чате: «Хлеб купи». Всё как раньше.
Но не как раньше.
Пятница. Утро. Костя встал первый. Она слышала, как он ходит по кухне, наливает чайник, гремит посудой. Осторожно, тише обычного. Виноватая тишина.
Она вышла в восемь. Он стоял у плиты. На сковороде шипели блины.
– Я Гришке блинов сделал, – сказал он, не оборачиваясь.
– Вижу.
Гришка прибежал на запах. Сел, подпёр голову рукой, смотрел, как отец переворачивает блин.
– Пап, а завтра на дачу к бабушке?
Костя посмотрел на Жанну. Она молчала.
– Посмотрим, Гриш.
– Ну маааам.
– Посмотрим, – повторила она.
Завтрак прошёл в тишине. Не в злой тишине. В пустой. Как в комнате, где только что кричали, а теперь все устали.
Костя собрался, обулся, взял ключи. У двери обернулся.
– Жань, я могу остаться. Отпрошусь.
– Зачем?
– Поговорить.
– Мы поговорили.
– Не до конца.
– А до конца не бывает.
Он постоял ещё секунду. Потом кивнул и вышел.
Жанна проводила Гришку в школу. Шли тем же маршрутом, мимо аптеки с мишкой, мимо ларька, мимо тополей. Гришка бежал вперёд, и рюкзак подпрыгивал на его спине, как будто внутри кто-то живой.
У школы она наклонилась, поправила ему воротник.
– Мам, ты сегодня какая-то другая.
– Какая?
– Тихая.
Он поцеловал её в щёку и убежал внутрь. Дверь хлопнула. Жанна стояла у школьного крыльца и смотрела на закрытую дверь.
Тихая. Да. Это точное слово.
На работе Ирка рассказывала про новую тушь, а Ольга Петровна спорила по телефону с дочерью из-за рассады. Жанна считала, вносила, проверяла. Руки работали сами. Голова была где-то далеко.
В обед она позвонила свекрови.
– Тамара Павловна, можно Гришка на выходные к вам? Мне нужно в Самару, по делам.
– Конечно, привози. А Костя что?
– Работает.
– Ну ладно. Я ему блинов напеку.
Опять блины. Все в этой семье решают всё блинами.
Она купила билет на вечерний поезд до Самары. Купе, нижняя полка. Поезд в двадцать два сорок, прибытие в шесть утра. Шесть часов дороги. Шесть часов, чтобы подумать.
Вечером она собрала Гришкину сумку, свою сумку. Гришку отвезла к свекрови. Тамара Павловна, маленькая, кругленькая, в домашнем халате с розами, стояла в дверях и щурилась.
– Жанночка, ты не заболела? Бледная.
– Устала.
– Ну отдохни, отдохни. Мы с Гришенькой справимся.
Гришка уже убежал внутрь, к дедовским удочкам на балконе. Жанна поцеловала свекровь в щёку, вышла из подъезда и долго стояла у машины, не заводя мотор.
Звонить Косте не стала. Написала: «Гришка у твоих. Я уехала на выходные. Не звони».
Он ответил через минуту: «Куда?»
Она не ответила.
Поезд тронулся в двадцать два сорок три, с опозданием в три минуты. За окном поплыл перрон, фонари, скамейки, женщина с чемоданом, не успевшая.
Жанна сидела на нижней полке и пила чай из стакана в подстаканнике. Чай был мутный, со вкусом железа. Стакан дребезжал на поворотах. Попутчица, пожилая женщина с седой косой, уже спала наверху, накрывшись до носа.
Вагон качался. Стук колёс, ритмичный, как метроном. Жанна прижалась виском к стенке и закрыла глаза.
Она не знала, что делать. Это было честное знание. Не слабость, не растерянность. Просто факт. Она не знала, и это было нормально. Нельзя за двое суток решить то, что копилось годами.
Девять лет. Они были не плохие. Были отпуска, были вечера, когда они сидели на балконе и пили вино. Были ночи, когда Гришка болел и они по очереди носили его на руках. Были воскресенья с блинами и мультиками. Были ссоры, мелкие и крупные, и примирения, тоже мелкие.
Но когда она пыталась вспомнить что-то яркое, руки натыкались на пустоту. Как будто всё было, а запомнить нечего. Только быт. Только «хлеб купи» и «задержусь».
Поезд нёс её на восток, и за окном была темнота, редкие огни, силуэты деревьев. Она думала: а что бы я сделала, если бы он не перепутал чат. Жила бы дальше? Наверное, да. И это пугало больше всего. Не его измена. А то, что она могла бы не узнать и ничего бы не изменилось. Тот же стол, те же макароны, тот же фонарь во дворе. Та же трещина на потолке. Миллиметр за миллиметром.
Света встретила её на вокзале в шесть утра. В куртке поверх пижамы, в кроссовках на босу ногу. Маленькая, кудрявая, со следом от подушки на щеке.
Обняла молча. Долго. Жанна уткнулась ей в плечо и стояла так, пока не стало неловко.
– Поехали, – сказала Света. – У меня оладьи.
– Опять мучное.
– Мучное лечит.
В машине молчали. Света включила радио, там пели что-то про рассветы. Жанна смотрела на незнакомый город за окном: тополиные аллеи, красные крыши, трамвай. Всё чужое и от этого спокойное.
У Светы дома пахло корицей. Двое детей, мальчик и девочка, спали, и тишина была мягкая, домашняя. Жанна села за стол, взяла оладью, откусила. Тёплая, с яблоком внутри.
– Ну рассказывай, – сказала Света, садясь рядом.
– Я всё рассказала по телефону.
– Расскажи ещё раз. Вслух.
Жанна рассказала. Медленно. Не сообщение, не переписку. Рассказала про тишину за ужином. Про «задержусь» три раза в месяц. Про сорок третью страницу книги. Про солонку, которую она переставляет с места на место, потому что руки не знают, куда деться.
Света слушала, крутила кольцо и не перебивала.
– Знаешь что, – сказала Жанна. – Самое страшное не то, что он мне изменяет. Самое страшное, что я не удивилась. Прочитала и не удивилась. Как будто ждала. Как будто внутри уже было место для этого.
– Может, было.
– Может. И это обознчает, что я давно знала. Не про неё. Про нас. Что нас нет. Что мы живём рядом, но не вместе. Как две параллельные линии.
Света встала, налила ей чай.
– Что ты решила?
Жанна обхватила кружку ладонями. Тёплая глина, рыжая, с неровным краем. Светина любимая.
– Я решила, что не знаю. И что это норма. И что я имею право не знать.
– Имеешь.
– Но я не могу так жить. Переставлять солонку и делать вид.
– Видимо, знаешь.
– Не знаю. Знаю только, что так, как было, больше не будет. Что бы я ни выбрала.
Света кивнула.
– Это уже много.
Два дня у Светы прошли тихо. Они гуляли по набережной, пили кофе в кафе с жёлтыми стульями, смотрели, как дети кормят голубей. Жанна спала на раскладушке в гостиной и впервые за неделю заснула раньше полуночи.
Костя не звонил. Написал один раз: «Как ты?» Она ответила: «Нормально». И это было почти правдой.
В воскресенье утром она собрала сумку.
– Жань, – сказала Света, стоя в дверях. – Что бы ты ни решила, ты не одна. Ладно?
– Ладно.
Поезд обратно шёл те же шесть часов. Жанна сидела у окна и смотрела на поля, перелески, маленькие станции, на которых никто не выходил. В стакане остывал чай. Она не притронулась.
Телефон молчал. Она открыла книгу с закладкой на сорок третьей странице. Прочитала до семидесятой. Героиня там так и не уехала. Осталась. Но не потому что простила, а потому что нашла причину остаться. Свою, не чужую.
Жанна закрыла книгу и положила на колени.
Причина. Ей нужна причина. Не Гришка, не ипотека, не страх. Что-то своё.
Поезд прибыл вовремя. Она вышла на перрон, и ветер ударил в лицо, свежий и мокрый. Апрель кончался.
Дома было чисто. Костя вымыл полы, убрал посуду, даже протёр зеркало в коридоре. На кухонном столе стояла ваза с тюльпанами, красными, ещё нераскрытыми.
Он сидел в зале и ждал.
– Привет, – сказала она, проходя мимо.
– Привет.
Она поставила сумку, сняла куртку. Заглянула в Гришкину комнату: пусто, он ещё у свекрови.
– Жань, нам надо поговорить.
– Надо.
Она прошла на кухню, села за стол. Тюльпаны стояли перед ней, плотные, закрытые, похожие на маленькие кулаки. Солонка-кошка стояла на своём месте, посередине.
– Я ей сказал, что всё, – начал Костя. Он стоял в дверях, не садясь. – Позавчера. Поговорил. Закончил.
– Закончил.
– Да.
– Потому что я узнала, или потому что сам захотел?
Он открыл рот и закрыл. Потёр затылок.
– Потому что ты узнала.
– Спасибо за честность.
– Жань, я хочу, чтобы мы...
– Что?
– Попробовали.
– Попробовали что? Как раньше? Раньше не было «раньше». Было «задержусь» и «хлеб купи».
Он сел.
– Я знаю, – сказал тихо. – Я знаю, что облажался. Не только с ней. Раньше. Давно. Я перестал тебя видеть, Жань. Ты была как стена. Всегда рядом, всегда на месте, и я перестал замечать.
– Стена.
– Не так. Как... не знаю.
– Как тапки.
– Хватит про тапки.
– Нет. Потому что это правда. Ты привык. И я привыкла. И мы оба привыкли так сильно, что забыли спросить друг друга: тебе вообще хорошо?
Он молчал.
– Мне не было хорошо, – сказала Жанна. – Мне было нормально. А нормально и хорошо это разные вещи.
Тюльпаны стояли между ними, красные и закрытые.
Она не выгнала его. Не простила. Не сказала «давай сначала» и не сказала «уходи». Она сказала: «Мне нужно время. Не неделю. Может, месяц. Может, больше. Я не знаю, что решу. Ты спишь в зале».
Он кивнул.
Жанна забрала Гришку от свекрови в понедельник утром. Тамара Павловна стояла в дверях, щурилась и спрашивала про Самару. Жанна сказала: хорошо, красивый город. И это тоже было почти правдой.
Гришка прыгал на заднем сиденье и рассказывал, что дед обещал ему удочку.
– Мам, а когда мы на дачу?
– Скоро.
– Ты всегда говоришь «скоро».
– Потому что скоро это единственное, что я знаю точно.
Он посмотрел на неё в зеркало заднего вида. Серые глаза, отцовские.
– Мам, ты опять тихая.
– Я думаю.
– О чём?
– О разном.
Он кивнул и отвернулся к окну. За стеклом проплывали дома, деревья, люди. Город просыпался, как просыпается каждый день: медленно, нехотя, с кофе и пробками.
Жанна вела машину и думала о том, что жизнь не останавливается. Нужно вести Гришку в школу, ехать на работу, считать чужие деньги, варить суп, проверять уроки. И внутри всего этого найти ответ. Не чужой. Свой.
Прошла неделя. Потом другая. Костя спал в зале, на диване, который они купили в рассрочку три года назад. Утром он вставал раньше неё и делал Гришке завтрак. Не блины. Каши, яичницу, бутерброды с огурцом. Тихо, без демонстрации.
Они разговаривали мало. По делу. Про Гришку, про продукты, про коммуналку. Он не давил. Она не объясняла.
Однажды вечером, уложив Гришку, она вышла на кухню и увидела Костю за столом. Он сидел и смотрел в стену. Просто смотрел. Руки лежали на столе, расслабленные, ладонями вниз.
– Что ты делаешь? – спросила она.
– Сижу.
– Зачем?
– Не знаю. Раньше ты здесь сидела. Ночами. Я видел свет из-под двери. Не выходил.
Жанна прислонилась к дверному косяку.
– Почему не выходил?
– Боялся. Что спросишь что-нибудь. А я не буду знать, что ответить.
Она помолчала.
– Теперь знаешь?
– Нет. Но теперь хотя бы сижу здесь и пытаюсь понять.
Она подошла к столу. Взяла солонку-кошку. Повертела в руках. Глупая морда, глупая улыбка. Гришка выбирал.
– Я прочитала книжку, – сказала она. – Ту, что на тумбочке.
– И что там?
– Героиня осталась.
– А ты?
Она поставила солонку на стол. Не посередине. Не слева и не справа. Ближе к его краю.
– Я ещё читаю.
Он посмотрел на солонку. Потом на неё.
Жанна выключила свет на кухне и ушла в спальню. За окном качался фонарь. Трещина на потолке тянулась от угла к люстре, тонкая, почти незаметная. Она лежала и смотрела на неё. Не считала. Не думала. Просто смотрела.
Где-то в зале скрипнул диван.
Друзья, ставьте лайки и подписывайтесь на мой канал- впереди много интересного!
Читайте таже: