Семейный конфликт — это всегда больно. Но иногда он превращается в уголовное дело, где матери приходится доказывать не только своё право на ребёнка, но и право на свободу. За 12 лет практики я видел три таких дела. Сегодня расскажу о них, а также о четвёртом — нашумевшем деле Вероники Морковкиной, которое пока далеко от справедливого финала.
Алина Брагина: наркотики в посылке
Это дело началось с похищения. Бывший гражданский муж увёз их 11-месячную дочь и отказался возвращать. Суды один за другим оставляли ребёнка с матерью, но приставы бездействовали. Как я позже скажу в интервью BBC: «Приставы сделают всё, что угодно, только чтобы не исполнять решение суда. Они больше боятся жалоб со стороны отцов, потому что, как правило, это люди обеспеченные. И они думают, что мама поплачет и успокоится, а вот с папой будут проблемы».
В апреле 2017 года, когда очередное решение Тульского областного суда подтвердило: дочь должна жить с матерью, Алина получила не ребёнка, а уголовное дело. 24 апреля 2017 года она пришла в почтовое отделение за письмами, и сотрудница под контролем оперативников вручила ей посылку. Внутри, как выяснилось позже, было спрятано наркотическое вещество — в конфете. В тот же момент Алину задержали, а против неё возбудили дело по ч. 4 ст. 228.1 УК РФ (незаконная пересылка наркотиков).
Сама Алина была уверена: это провокация, и прямо заявила об этом в официальном заявлении на имя начальника следственного отдела. Она указала, что о содержимом посылки правоохранителям было известно до её прихода, а сотрудница почты действовала по инструкции оперативников — «ЗАЧЕМ БЫЛО ОРГАНИЗОВЫВАТЬ ЕЁ ВРУЧЕНИЕ МНЕ?». Ответ, по её мнению, был очевиден: создать формальный состав преступления и дискредитировать мать, выигравшую все гражданские суды.
И мотив был. Бывший муж неоднократно угрожал ей, и эти угрозы сохранились на диктофоне: «в суде у тебя нет шансов, суд я уже зарядил», «если мне надо будет тебя грохнуть, ты об этом даже не узнаешь!». Как только суды обязали его передать дочь матери, возникла «посылка с наркотиками». Почти одновременно появились и свидетели — Малаш, Мартынов и Клочков, — которые начали давать показания, что Алина якобы употребляла наркотики ещё в 2011 году. Свидетели, по её словам, были зависимы от бывшего мужа и действовали по его просьбе.
Однако версия обвинения столкнулась с неопровержимыми доказательствами невиновности. Алина самостоятельно прошла полиграф, который подтвердил: она никогда не употребляла и не хранила наркотики, не знала о содержимом посылки. Были предоставлены результаты судебно-химического исследования волос длиной 22 см (никаких следов наркотиков за длительный период) и заключение наркологического центра сразу после задержания — организм чист.
Алина настаивала на разработке версии о заказном характере провокации, требовала очных ставок с лжесвидетелями и их полиграфического обследования. Нами была сформирована предельно ясная правовая позиция: «Данный преступный умысел направлен на создание условий для возможности привлечения матери к уголовной ответственности за преступление, к которому она не причастна, в целях ее дискредитации в гражданском споре».
В итоге обвинение развалилось. Свободу Алине мы сохранили.
Кристина Ермакова: 7 миллионов, расписка и свидетель, который всё перевернул
Это дело — наглядный пример того, как гражданский спор о детях может мутировать в уголовное преследование. Кристина не состояла в браке с Ермаковым — владельцем сети стоматологических клиник, но родила от него сына. После расставания он не только добился передачи ребёнка себе, но и инициировал уголовное дело. Кристину обвинили в мошенничестве в особо крупном размере (ч. 4 ст. 159 УК РФ). Версия следствия, изложенная в постановлении Останкинского районного суда г. Москвы от 17 мая 2017 года, выглядела так: в ноябре 2012 года Кристина якобы взяла у Ермакова 7 000 000 рублей в долг на покупку квартиры и не вернула.
Сама Кристина настаивала на другом: квартира на Дмитровском проезде приобреталась для неё и их общего ребёнка. Деньги были не долгом, а вложением в будущее их семьи.
Но самый серьёзный удар по позиции обвинения нанесла экспертиза. Ключевым «доказательством» в деле была долговая расписка. Дата в ней стояла, однако экспертиза, проведённая ЭКЦ при ГУ МВД по г. Москве, не смогла установить, соответствует ли эта дата моменту изготовления документа. Проще говоря, не было никаких юридически значимых доказательств, что расписка написана именно тогда, а не позже — например, когда конфликт уже перешёл в открытую фазу.
В суде рассыпались и показания свидетелей обвинения. Номинальный директор стоматологической клиники, в которой Кристина была администратором, подтвердил, что видел, как Кристина что-то писала, но признался: саму расписку он не видел и не знает, что именно было в том документе. Другой свидетель — законная жена Ермакова — и вовсе знала о деньгах только с его слов.
И всё же главный перелом наступил, когда защите удалось разыскать риелтора, сопровождавшего сделку по продаже той самой квартиры. В суде она рассказала, что Кристина приехала в банк вместе с Ермаковым. Они вместе зашли в ячейку, вместе забрали деньги от продажи, а затем вместе сели в машину и уехали. Это полностью согласовывалось с версией защиты: никакого хищения не было — полученные от продажи средства они забрали совместно и добровольно, что никак не соответствовало картине преступления.
Именно после допроса риелтора дело окончательно развалилось. 17 мая 2017 года судья Сушкова О.А. вынесла постановление: обвинительное заключение составлено с грубыми нарушениями УПК РФ, его фабула не соответствует фактическим обстоятельствам. Дело было возвращено прокурору для устранения препятствий к его рассмотрению, а Кристина осталась под подпиской о невыезде.
В итоге несмотря на тяжесть обвинения и несколько дней в СИЗО в начале расследования, до приговора дело не дошло. Показания независимого свидетеля — риелтора — перевесили шаткие обвинения и ложные показания заинтересованных лиц.
Алла Шейло: уголовное дело как месть за попытку видеть сына
Гражданский муж избил Аллу, выгнал из дома и удерживал их общего сына, которого она не видела больше трёх лет. В ответ на её попытки добиться встреч с ребёнком он инициировал уголовное преследование — обвинил её в мошенничестве в особо крупном размере (ч. 4 ст. 159 УК РФ).
В основу обвинения легло заявление «потерпевшего» — больше никаких реальных доказательств у следствия не было. Якобы Алла вместе с неким Хаджиевым требовала у него деньги за нотариальный отказ от родительских прав. Но даже поверхностный анализ показывал абсурдность этой версии: в семейном праве нотариальный отказ от ребёнка невозможен, а «потерпевший», человек обеспеченный и окружённый адвокатами, не мог этого не знать.
В ходе обыска, проведенного через год после предполагаемой передачи денег, было иззъято несколько стодолларовых купюр — но связь между этими купюрами и делом осталась голословной. Скриншоты переписки, предоставленные «потерпевшим», не содержали ни номеров телефонов, ни поддающихся идентификации данных. В то же время Алла прошла психофизиологическое исследование на полиграфе, которое подтвердило: она не получала денег и не намеревалась отказываться от ребёнка. Мы также передали следствию аудиозапись встречи, на которой «потерпевший» сам опровергал свои обвинения.
Несмотря на очевидную несостоятельность обвинения, 11 октября 2016 года Хамовнический районный суд Москвы заочно заключил Аллу под стражу. В апелляционной жалобе я подробно разобрал все нарушения: отсутствие события преступления, отсутствие доказательств, неизвещение защиты о дате заседания, сомнительную нумерацию материалов дела и многое другое. Отдельно обратил внимание суда на то, что участники следственной группы по этому делу — Крамаренко, Хурцилава и Бычков — были вынуждены уйти в отставку на фоне скандала с делом Шакро Молодого, и их объективность находится под большим вопросом. Суд этим аргументам не внял.
Убедить удалось прокуратуру.
Обвинение было снято. Но уголовное дело стало лишь инструментом давления на мать, которая пыталась отстоять своё право на общение с ребёнком. Как я написал тогда в жалобе: «Мать в нашей стране, имевшая неосторожность завести ребёнка от обеспеченного мужчины, рискует не только никогда не увидеться со своим ребёнком, но и оказаться в тюрьме. Такие истории происходят каждый день».
Вероника Морковкина. Домашний арест вместо свободы
Дело Вероники, пожалуй, самое показательное. Бывший партнёр обвинил её и её юриста, моего бывшего коллегу Андрея Сиднева, в вымогательстве 5 миллионов рублей и умышленном уничтожении имущества. Оба оказались фигурантами уголовного дела. Я волею случая объявлен свидетелем в этом возмутительном уголовном деле, хотя при допросе и мне, и судье не было понятно, свидетелем чего именно я являюсь и зачем прокуратура меня вызвала.
Долгое время Вероника и Андрей находились в СИЗО. Но в середине февраля 2026 года Истринский городской суд вернул дело прокурору, а меру пресечения изменил на домашний арест, очевидно, что причиной этому стал скандал вокруг дела Галицкой. В конце марта Московский областной суд оставил это решение в силе, дополнительно разрешив Веронике телефонные звонки матери и сыну. Запрет покидать место жительства сохраняется.
Дело, разваливающееся на глазах, продолжает жить своей жизнью — и люди остаются под арестом. Эта история — ещё одно подтверждение тому, как семейный конфликт может превратиться в инструмент уголовного преследования. И как легко под ударом оказываются не только сами родители, но и те, кто пытается им помочь.
Что объединяет эти дела?
Во всех четырёх случаях матери не видели детей годами. Во всех случаях инициаторами уголовного преследования становились бывшие партнёры — люди обеспеченные, с юридической поддержкой и связями. Во всех случаях обвинение строилось на шатких доказательствах, а то и вовсе на одном заявлении. И во всех случаях — кроме дела Морковкиной, где борьба ещё продолжается — матерям удалось сохранить свободу. Но какой ценой?
Система, призванная защищать, используется как инструмент мести. И пока это работает, каждая мать, решившая бороться за своего ребёнка, рискует оказаться на скамье подсудимых.
Что делать, если вы столкнулись с подобным?
1. Не ждите. Если есть угроза уголовного преследования — немедленно ищите адвоката, который работает на стыке семейного и уголовного права.
2. Фиксируйте всё. Переписки, записи разговоров, свидетельские показания. Это может стать решающим доказательством.
3. Не подписывайте «мировые соглашения» под давлением. Как показывает практика, они не гарантируют ни прекращения уголовного дела, ни встреч с ребёнком.
4. Помните. Уголовное преследование матерей — это инструмент давления. Но против него можно и нужно бороться — профессионально, с опорой на факты и процессуальные механизмы.
Меня зовут Максимилиан Буров, я адвокат, вице-председатель коллегии «Артамонов, Буров и партнёры». Подписывайтесь на наш Telegram-канал, там я разбираю такие дела в реальном времени и отвечаю на вопросы: https://t.me/ArtBurLaw