Служанка опаздывала каждое утро. День за днём. Одна и та же история: императрица уже за столом, перо в руке, бумаги разложены — а та ещё не явилась.
Любой другой правитель давно бы отправил нерадивую на конюшню. Но не она.
Екатерина молчала. Ждала. И снова молчала.
Именно это молчание — не жестокость, не показная снисходительность, а настоящая внутренняя выдержка — и было, пожалуй, главным секретом женщины, которая пришла в Россию чужой и стала её символом на века.
Она не была русской. Совсем.
Урождённая София Фредерика Августа Ангальт-Цербстская появилась на свет в 1729 году в небольшом немецком княжестве. Провинциальная принцесса из захудалого рода, без блестящего приданого и громкого имени. Когда в четырнадцать лет её привезли в Россию как невесту для наследника престола, она почти не говорила по-русски.
Она выучила язык за несколько месяцев. Сама. Вставала по ночам, зубрила слова, простудилась так, что едва не умерла, — но не остановилась.
Это была не просто прилежность. Это была стратегия.
Будущая Екатерина II с юных лет понимала то, что многие властители не осознают за всю жизнь: чтобы управлять людьми, нужно сначала стать своей для них. Не казаться — стать.
Двадцать лет она прожила при дворе фактически на вторых ролях. Брак с Петром III оказался несчастливым с первых же дней. Муж открыто игнорировал её, высмеивал перед придворными, заводил собственные увлечения, не скрываясь.
Она читала.
Пока Пётр устраивал в покоях военные манёвры с оловянными солдатиками, она поглощала Монтескьё, Вольтера, Тацита. Пока он пил и праздновал, она изучала русское право, историю, экономику. За эти двадцать лет Екатерина прочла больше, чем иной профессор за карьеру.
В июне 1762 года Пётр III был свергнут. Без единого выстрела. Гвардия перешла на сторону его жены, и та въехала в Петербург верхом, в военном мундире, под восторженные крики солдат.
Немка стала императрицей России.
То, что последовало за этим, историки до сих пор называют одним из самых продуктивных царствований в европейской истории. Тридцать четыре года. Более двухсот новых городов. Присоединение Крыма. Разделы Польши. Победы над Османской империей. Освоение Новороссии. Реформа местного управления, создание системы народных училищ, развитие медицины.
Рабочий день Екатерины начинался в шесть утра.
Она сама разжигала камин — не желая будить прислугу. Выпивала чашку крепчайшего кофе, садилась за стол и работала. Без перерыва. Минимум девять часов в день, нередко до полуночи.
Все законодательные инициативы она разрабатывала лично. Знаменитый «Наказ» — свод принципов нового законодательства — она писала два года, переработав труды лучших правоведов Европы. Говорила, что не может выдержать, если перо лежит без дела: рука сама тянулась к чернильнице.
Ей принадлежат письма, пьесы, мемуары, указы, инструкции для воспитателей детей из народных школ и даже правила поведения, которые она лично вывесила в залах Зимнего дворца.
При этом — никакой показной роскоши в быту.
Там, где её предшественница Елизавета Петровна оставила после себя пятнадцать тысяч платьев, Екатерина одевалась скромно. Обходилась без многочасовых туалетов и капризов. Предпочитала удобное и простое.
Единственным исключением стала императорская корона, созданная к коронации 1762 года. Ювелир Иеремия Позье работал над ней несколько месяцев: 4936 бриллиантов, 75 крупных жемчужин, и над всем этим великолепием — тёмно-красная шпинель весом почти 400 карат. Одна из крупнейших в мире.
Корона была не прихотью. Это был образ власти, который требовалось предъявить миру.
Всё остальное — функционально. Рационально. Почти аскетично.
В еде она придерживалась строгих принципов: лёгкий стол, никакого переедания, вино в исключительных случаях и лишь небольшими порциями. Современники отмечали, что даже в преклонные годы она сохраняла стройность и живость облика. Высокая, с ясными голубыми глазами, с осанкой человека, который привык, что на него смотрят.
Был, впрочем, один порок, который она за собой признавала — страсть к курению трубки. Говорят, именно из кокетства она придумала хитрость: обматывала мундштук надушенной лентой, чтобы не желтели пальцы перед приёмами.
Она умела быть обаятельной. Это было оружие.
Дипломаты, приезжавшие на аудиенцию в полной готовности к холодному протоколу, уходили восхищёнными. Она разговаривала с каждым так, будто он был единственным важным человеком в зале. Вела переписку с Вольтером и Дидро — не ради престижа, а по-настоящему интересуясь их идеями. Философы называли её «Северной Семирамидой» и «Просвещённой монархиней».
Вольтер, которого она никогда не видела лично, был откровенно в неё влюблён — через письма. Она отвечала с иронией и умом. Дидро приехал в Петербург и провёл при дворе несколько месяцев: беседовали часами, она записывала его мысли, он — её вопросы.
Но был и другой Екатерины — тот, что не вписывался в образ идеальной правительницы.
Она не терпела возражений. С возрастом — всё меньше. Если кто-то позволял себе усомниться в правильности её решений или умалить значение её достижений, она могла вспыхнуть так, что трепетали самые бесстрашные царедворцы. Просвещённый монарх и самолюбивый человек жили в ней бок о бок, не мешая друг другу.
Она открыто имела фаворитов. Это не было тайной — это было частью системы двора.
Официально насчитывают около двенадцати фаворитов за всё её царствование, хотя некоторые исследователи называют большую цифру. Содержание каждого из них обходилось казне в суммы, которые сегодня назвали бы астрономическими: только единовременные подарки при расставании могли составлять сотни тысяч рублей. Григорий Потёмкин — самый известный и, пожалуй, единственный, кого она считала равным себе — получил не просто деньги и поместья, но реальную власть над южными губерниями.
Поговаривали, что именно он, а не она, придумал присоединение Крыма. Возможно. Но решение принимала она.
Именно это и делает образ Екатерины столь неудобным для однозначной оценки. Она была монархом с мощнейшим государственным мышлением — и одновременно женщиной, которая, по её собственному признанию, не могла жить без привязанности и близости. Она строила империю и тратила на личную жизнь государственные средства. Она читала Монтескьё о равенстве людей — и не отменила крепостное право.
Парадокс? Да. Но именно такие парадоксы и делают из людей исторические фигуры, а не музейные экспонаты.
В ноябре 1796 года, на шестьдесят седьмом году жизни, Екатерина II потеряла сознание прямо в своих покоях. На следующий день её не стало. Врачи зафиксировали апоплексический удар.
На трон взошёл её сын Павел I — человек, которого она фактически отстранила от власти на протяжении всего своего царствования. Он немедленно начал отменять часть её реформ.
Но Россию, которую она выстроила, отменить было уже невозможно.
Новые города стояли. Флот плавал. Университеты работали. Крым был российским. Южные степи осваивались. Закон был написан — и, пусть несовершенный, он существовал.
Немка, приехавшая в четырнадцать лет в чужую страну и выучившая её язык по ночам, в итоге сделала для этой страны больше, чем многие рождённые в ней правители.
Она не стала русской. Она стала Екатериной Великой.
Это не одно и то же. Это — больше.