К утру 21 августа 1672 года по улицам Гааги ходили торговцы и предлагали прохожим человеческое мясо. За несколько часов до этого толпа растерзала двух самых известных политиков Нидерландов — братьев Йохана и Корнелиса де Витт. Их выволокли из тюрьмы, избили прикладами, вспороли животы, отрезали части тел и подвесили вверх ногами на деревянной лестнице у Тюремной башни. А тем же вечером к этой лестнице пришёл художник с этюдником и начал писать происходящее с натуры — при свете факела.
Так появилась одна из самых жутких картин голландского Золотого века — «Трупы братьев де Витт», приписываемая живописцу Яну де Баену. Сегодня этот небольшой тёмный холст хранится в Рейксмюсеум.
Самое страшное в этой истории — её контекст. Это не Средневековье и не эпоха религиозных войн. Это Голландия времён Спинозы, Вермеера и Рембрандта: богатейшая республика Европы, центр мировой торговли, банковской системы и печатного дела. Страна, где грамотность считалась почти гражданской обязанностью. Но именно здесь в 1672 году — «Году бедствий» — паника, военные поражения и поток политических памфлетов превратили образованное общество в толпу.
Ян де Витт был фактическим главой республики. Его обвиняли во всём сразу: в тайных переговорах с французами, предательстве армии, разрушении страны. Доказательств не было, но дешёвые листовки сделали своё дело. Его брат Корнелис был арестован по сомнительному доносу и подвергнут пыткам, но так ничего и не признал. На следующий день после вынесения приговора к тюрьме подошла толпа — «разъярённая, но хорошо организованная», как позже напишет очевидец.
Охрана почему-то покинула здание незадолго до нападения. Братьев убили прямо в коридоре. Затем тела вытащили наружу и устроили публичное надругательство, подробности которого даже сегодня читаются тяжело. Многие историки считают, что расправа была заранее организована сторонниками Вильгельма Оранского, будущего правителя страны.
Именно этот момент и запечатлён на картине.
Холст маленький — всего 69 на 56 сантиметров. Никакой парадности. Ночная сцена, почти без света. Два обнажённых тела висят вниз головой, как туши в мясной лавке. Лица почти невозможно различить: художник не пытается сделать их узнаваемыми или «красивыми». Это не героическое полотно и не исторический спектакль. Скорее протокол увиденного.
На обороте картины реставраторы позже обнаружат запись: «это трупы Яна и Корнелиса де Виттов, писаны с натуры известным мастером, как они висели на виселице, в одиннадцать часов вечера. Корнелис — тот, что без парика. У Яна собственные волосы». Даже уточнение о том, кто из братьев в парике, звучит не как художественная деталь, а как судебная пометка для опознания.
Но самая жуткая деталь картины находится почти у самого нижнего края, там, где взгляд обычно не задерживается.
Маленькое серо-коричневое тельце. Мёртвая кошка.
По хроникам того дня, толпа вложила её в распоротый живот Корнелиса как знак крайнего презрения — старый ритуал публичного унижения. На картине кошка лежит уже отдельно, на земле. Возможно, выпала. Возможно, художник специально положил её туда как последнюю точку всей сцены.
И именно эта деталь меняет восприятие картины полностью. Потому что становится ясно: перед зрителем не вспышка ярости и не «народный гнев». Это тщательно разыгранный ритуал расчеловечивания.
К этому августовскому дню современные политологи возвращаются как к одной из ранних европейских катастроф массовой дезинформации: к утру расправы по Гааге успели разойтись десятки памфлетов, в которых де Витты обвинялись во всём сразу — от тайного сговора с французами до умышленного срыва оборонительных мер. Никто из авторов этих листков не вышел на лужайку с ножом сам, и в этом, возможно, самая тяжёлая часть истории — расправу совершили те, кто читал чужие тексты, а не писал их. Страна, гордая своими печатными станками и своей грамотностью, на одни сутки отдала улицу тем, кто пришёл с барабаном.
Какой именно слух, какой именно памфлет, какой именно дрожащий голос накануне должен прозвучать, чтобы город науки и торговли через сутки оказался на площади с факелами, ножами и мёртвой кошкой в руках, — об этом маленький тёмный холст молчит со стены Рейксмузеума так же упорно, как молчали о тех именах все, кто их знал.