На биллиарде, например, невозможны ни «передержки», ни «подтасовки», ни «крапление», ни многие другие приемы, практикуемые в карточных играх. Биллиард, как и играющий на нем, весь открыт, и ничего тайного на нем для играющего партнера не остается.
Школа и правила биллиардной игры по методе знаменитого русского игрока С.Ф. Докучаева, Покровского и других. СПб., 1899
1
Еще не рассвело, еще темень и мгла, а трудолюбивые обыватели раскрывают ставни, хозяйки бегут за провизией, рынок бурлит и торгуется. Где? Да в каждом городе Европы. Только одна столица не похожа на другие.
Выскакивает иностранец из петербургского отеля эдак часов в семь и чуть не падает в обморок. Кругом пустынные улицы да закрытые лавки. Сонные дворники подпирают ворота, заспанные городовые зевают во все пасти, а если и мелькнет фигура, то самого непотребного вида. Гость с перепугу проверяет часы – тикают. Быть может, не проснулся и это снится? Щиплет нос – явь. Неужто население сразила хворь? Все проще: Петербург дрыхнет и лениво ворочается с боку на бок. Даже жулики с грабителями изволят отдыхать. В этот счастливый миг чужеземцу открывается вся глубина отечественной лени. И гость возвращается досыпать.
Хотя этим утром не все столичные жители предавались любимому делу. Было таких героев немного, но один точно нашелся. Проснулся он часов в шесть, если не в пять, и больше не сомкнул глаз. Все пытался вспомнить, что же приснилось. Было во сне нечто важное, что не зацепить ни мыслью, ни словами, а только ощутить мучительной занозой в душе. Родион старался подобраться к желанной цели, но все было напрасно. Всплывали какие-то персоны, уродливые и трагические, носились смутные виденья, но главное не давалось. А ведь казалось простым и ясным.
Жертвой бдений стало настроение. Юный чиновник полиции встал в скверном расположении духа. Крепко приложив невинный стул, ругаясь и уже прихрамывая, заковылял в душевую, то есть к большому тазу на кухне. Три ведра ледяной воды прибавили сил. Фыркая, что бодрый конь, Родион зашлепал к шкафу. И обнаружил катастрофу: чистых сорочек больше нет. Вернее, есть – у прачки. Или в саквояже, что остался в участке.
Нас уличат, что для чиновника полиции со стальным сердцем такая слабость неуместна. Подумаешь, несвежая рубашка, когда преступление не раскрыто. Нет, господа, не «подумаешь»! Чистота мысли требовала чистоты костюма. Иначе мнительный Родион никак не мог. Все ему казалось, что… Ну, не будем бесцеремонно совать нос в слабости героев. Они тоже люди.
Облачившись в помятое белье, выуженное из корзины, Ванзаров брезгливо разгладил грудку, торчавшую над жилетом, и натянул пиджак. Делать в этот час было решительно нечего. Мозги отказывались заниматься логической гимнастикой, а тело настоятельно требовало подкрепиться. Но трактир, где привык завтракать, еще не открылся. А в доме шаром покати, даже чаю не напиться. Всегдашнее спасение – заявиться к матушке – теперь недоступно. Лучше голодная смерть, чем женитьба.
Спустившись во двор, Родион испортил утренний сон невинным людям. Дворник, продирая глаза, никак не мог понять, чего от него хотят и о каком письме допрашивают. А домовладелец, разбуженный громким разговором, только печально таращился. Ничего удивительного: дом доходный, то есть почти проходной двор. Кто принес дурацкое послание – выяснить не удалось.
Побродив по сонным окрестностям голодным волком, Ванзаров дождался девяти и отправился в участок. Как по волшебству, створка двери распахнулась сама, обнаружив коллежского регистратора Матько, словно игравшего в швейцара. Накипевшее уже готово было обрушиться на лысоватую голову, но чиновник источал медовую покорность без подвоха: поклонившись чуть не в пояс, пожелал доброго дня, проведал о самочувствии и доложил, что Родиона Георгиевича ожидают с нетерпением.
В приемной случилось страшное: наличный состав чиновников в количестве двух человек выстроился в шеренгу. Рвение было столь велико, что казалось, прикажи молодцам прыгнуть в огонь или прорубь – сиганут не задумываясь. Те же личности, что за спиной обзывали Ванзарова чужаком и выскочкой, устраивали мелкие пакости и совали шпильки, преобразились совершенно. Господа Редер и Кручинский чуть не хором доложили, что ждут приказаний, только свистни. Да что они – сам пристав в нетерпении сучит ножкой. Родиона непременно просили явиться наверх, то есть на второй этаж.
Не успел юный чиновник шаг ступить, к нему бросился сам подполковник, распахнув объятья. Желудь светился таким обожанием, от которого делалось кисло. Усадив дорогого гостя, пристав высказался в том смысле, что всегда считал Ванзарова личностью исторического масштаба и теперь рад доказать это любыми средствами, чего бы это ни стоило. В таком духе Савелий Игнатьевич рассыпался без устали.
Тайна этого чуда не тайна вовсе. Конечно же, полицеймейстер Вендорф любого волшебника переколдует на вверенной ему территории. Как же иначе…
Истощив запасы лести, пристав понизил тон и, дружелюбно подмигнув, поинтересовался, нельзя ли узнать хоть краешек того дела, что поручено Родиону Георгиевичу. Не ради любопытства, а чтобы быть полезным…
Стальное сердце очень даже пригодилось. Скроив непроницаемую мину, Родион задумчиво сообщил, что произносить даже запятую нельзя, поручение важнейшее, секретное и деликатное. Желудь глубоко проникся важностью момента, хотя в душе рвал поганого мальчишку на кровавые куски за то, что обскакал и выехал на его горбу.
Позабыв про саквояж чистых сорочек, Родион испил божественный яд власти. Мир преобразился. Даже его стол передвинулся так, чтобы свет из окна выгодно падал на бумаги. Чиновники замерли в ожидании указаний.
Юная звезда сыскной полиции развалился в кресле и принялся отдавать команды. Матько было поручено собрать сведения по полицейским участкам и больницам: не доставлялся ли труп с вырванным глазом. Коллежскому секретарю Кручинскому досталось землю рыть, но выяснить все о барышнях Варваре Нечаевой и Олимпиаде Незнамовой. А вот губернскому секретарю Редеру поручалось найти живой или мертвой, лучше живой, пропавшую барышню Москвину, начав с моргов и больниц. Чиновники бросились исполнять с охотой и удовольствием.
– И позвать ко мне городового Семенова! – крикнул вдогонку важный господин.
Приказ подхватили на лету как должное.
Однако как сладостно быть начальником, даже голод забылся. Но вдруг Родион ощутил, что вершина власти, на которую уселся, больно впилась в задницу. Уж извините. Увидел он себя со стороны: обнаглевший юнец, потерявший человеческое обличье только потому, что дали право командовать. Как же мог так стремительно измараться? Разве для этого шел в полицию? Разве хотел стать маленьким ханом?
Стало мерзко, как в тот раз, когда братец подложил в суп лягушку. Железное сердце раскалилось от стыда. Захотелось вымыть руки. Родион невольно вытер их о штанину и подумал: какое счастье, что этого не видел Лебедев. И тут же исцелился… А то что бы с ним делать? Разве угрохать к середине книги, подлецов и так кругом хватает.
Напротив стола сама собой, как-то незаметно нарисовалась долговязая фигура, смутно растекавшаяся. Родион подскочил и горячо поприветствовал долгожданного филера. Несмотря на молодость, Афанасий Курочкин славился на всю столичную полицию и жандармский корпус умением быть… невидимым. Никак не меньше. При выдающемся росте и тщедушной комплекции это казалось невозможным: фонарный столб или шлагбаум менее заметны. Но молодец умудрялся буквально пропадать с глаз. За что был негласно коронован великим Евстратием Медниковым в лучшие ученики и наследники филерской науки. Вендорф прислал действительно лучшего.
Кратко введя в курс дела, Родион попросил сразу отправиться на Крестовский остров и не выпускать из виду особняк. Брать на карандаш – кто и когда. Если кто-то надумает выехать – оставить в покое. Важнее наблюдать за тем, что делается в доме. Любого гостя запоминать наизусть. Постараться не обнаружить себя.
На это Афанасий только хмыкнул, почиркал в филерском блокноте и, не простившись, растворился. Показалось, что тело растаяло в воздухе. Нет, конечно, показалось. Но все-таки… Талант филера приводил в некоторый трепет.
А вот явление старшего городового Семенова сопровождал грохот каблуков под цоканье полицейской шашки. В этом теле никакой загадки не скрывалось. Напротив – все на виду. Богатырский детина, на спор державший на прямых руках бочку с цементом, служил в полиции не от больших талантов, а потому что больше негде. Куда деть недюжую силушку при заурядных способностях? В цирковые борцы не брали, оставалось охранять порядок. Семенов был самым обычным полицейским, то есть исполнял что полагалось или меньше, брал по чину, когда случалось, и мечтал скинуть ярмо службы, поднакопив деньжат. Но к юнцу, о котором в участке отзывались с презрением, относился с искренним уважением. Хотя бы потому, что только Родион обращался к городовому на «вы».
– Михаил Самсоныч, могу рассчитывать на вашу помощь? – спросил Ванзаров, заставив сесть рядом. – Дело несложное, но мне не справиться.
Не раздумывая, Семенов пообещал свернуть любого в бараний рог.
– Уличное общество знакомо?
– Вот как эти пять пальцев, – ладонь городового сложилась в кулак удивительной авторитетности. Так и виделось, как жулики в нем пикнуть не смеют.
– Необходимо собрать сведения об одной нищенке.
– Как звать?
– Марфуша… Блаженная старушка лет семидесяти.
Сквозь мощный лоб городового упорно пробивалась мысль.
– У нас на участке ее не было, – сказал он, все еще пытаясь думать. – Но имя знакомое… А, конечно! Года два назад ходила по Садовой, тихая, не попрошайничала. Потом пропала.
– Так сможете?
– Выясним. Найдутся знатоки. Сегодня же достанем…
Грохот каблуков под цокот ножен поглотила улица.
Позволим не думать, как именно друг-городовой добудет информацию. В конце концов, тут вам полиция, а не шелковые перчатки. Другие дела не ждут. Следовало хорошенько поработать головой. А без чашечки кофе она шевелиться не будет.
– Не опоздала?
Голос с арийским металлом развеял мираж завтрака, уж сладко поманивший. Строгая коллега из берлинской полиции торчала колом.
– У вас поздно встают. Возмутительно. Я вся натерпелась, – отчитала Ирма фон Рейн наименее виновного в столичной лени. – Пора торопиться. График не ждать. Ви обещал.
– Йя, – выдавил Родион немецко-русское междометие.
Что за напасть! Начисто забыть о данном слове. В другой день железное сердце взяло бы совесть в тиски, чтоб не трепыхалась. Но сегодня было иначе. Отыскав в усах радушную улыбку, Ванзаров покорился судьбе в черной повязке. Как-никак дама, хоть и одноглазая. Приступ доброты самого Желудя пришелся как нельзя кстати – для путешествия по злачным местам гостье с коллежским советником была предоставлена полицейская пролетка.
И такое порою бывает.
2
Воображение невольно рисует, как полицейские дрожки вихрем неслись по улицам и проспектам, распугивая все живое на своем пути, а другие народы и государства, косясь, постораниваются и дают им дорогу. Ох уж эти книжные фантазии. Честное слово, нет от них никакой пользы. Начитаются всякой белиберды и воротят нос от правды жизни. Она, как обычно, скучнее и примитивней.
Возничий, он же младший городовой Синицын, вовсе не нахлестывал, а позволял потасканной лошаденке плестись, как велели лень и побитые копыта. Сам же извернул шею до возможного предела, чтобы не упустить ни единого словечка. Потому что был падок на сплетни и интрижки, как и любой мужчина на государственной службе. А повод для разговоров в караулке был отменный. Мало того что барышню украшала пиратская повязка, так еще и спор шел о том, в какой дом терпимости поехать. Синицына распирало от любопытства: для чего это господину Ванзарову потребовалось отправляться в такое славное местечко с дамой. В Тулу, как известно, со своим самоваром не ездят. Уж не скрывает ли особые страстишки? Подслушиванием младший городовой наслаждался с искренним простодушием.
– Извозчик рискует вывихнуть шею, – не скрывая раздражения, сказал Родион по-немецки. – Давайте выберем что советую, прошу вас.
Исполнение долга давалось слишком мучительно. А все потому, что коллеги из Врачебно-санитарного комитета встретили германскую гостью исключительно гостеприимно: из пятидесяти четырех публичных домов, надзираемых комитетом, пятьдесят один внезапно закрылся на летний ремонт, как уверяли. Так что для экскурсии было предложено на выбор три. Естественно, образцовых и самых публичных, так сказать. Но в одном из них, что на Лиговке, Родион не хотел появляться снова. Была с ним связана недавняя печальная история. Другой же находился в опасной близости от дома самого Ванзарова. Не хватало, чтобы кто-то увидел, как приличный юноша входит в развратное заведение, да еще с дамой. Никто ведь не поверит, что выполнял служебные обязанности. Оставался единственный адрес.
– Это типични заведений? – строго спросила Ирма.
Крупный знаток публичных домов столицы уверил, что типичнее не бывает.
– Согласен. Йедем, – смилостивилась гостья.
Ванзаров назвал адрес в Песках, районе столицы, известном веселыми заведениями. Синицын ответил: «Слушаюсь, ваше благородие», взмахнул кнутом, но у полицейской лошаденки были свои представления о скорости.
Берлинская коллега достала из сумочки походный блокнотик и приготовила карандаш:
– Что есть о нем знать?
– Вам нет нужды коверкать язык, госпожа фон Рейн, – с некоторой досадой ответил Родион. Резковато, прямо скажем, но уж как вышло.
Единственный глаз дамы жалил строго, как прокурор:
– Как есть понять?
– Могу поспорить: по-русски вы говорите чисто…
– О нет!
– Именно так. Я прекрасно понимаю, для чего вам этот маскарад. Немецкий полицейский, изъясняющийся без акцента, вызвал бы у нашего начальства лишние вопросы. Вы их попытались избежать. У вас получилось. Но со мной можете чувствовать себя свободно.
– Как догадались, Родион Георгиевич? – скорее с профессиональным любопытством спросила Ирма, вмиг обретя русский в певучем совершенстве. – Где допустила ошибку?
Чтобы не обидеть даму, Родион объяснил, что слова ломались слишком старательно для иностранца. Не мог же признаться, что нутром чувствовал свояка. Ведь у юного чиновника имелись немецкие корни. От прадедушки.
– Как хорошо, что меня раскусили, – и она улыбнулась. Сбросив напряжение, Ирма стала мила, по-своему, конечно, и даже призналась, что ее матушка, увезенная в Германию, разговаривала с ней все детство только по-русски, заставляла читать русскую классику, так что немецкий дался ей с некоторым усилием, а Гоголя с Загоскиным ненавидит искренне – за испорченное чтением детство.
Как ни странно, но Родион ощутил нечто вроде облегчения.
– Будете очень толковым полицейским. Над чем сейчас работаете?
Ванзарову ужасно хотелось расспросить фрейлейн фон Рейн о подвигах, но долг вежливости вынуждал отвечать:
– Довольно примитивное дело. Богатый неженатый господин возраста последнего цветения по глупости хочет жениться, но не может выбрать на ком. То есть у него сразу две невесты. Очевидно, зная о сопернице, одна из барышень устроила нечто вроде охоты. Покушение совершила публично и так, что ее никто бы не заподозрил в случае успеха. Она умна и изворотлива. Что же касается другой, то и та не так проста, как кажется.
– Она убила своего жениха? – не поняла Ирма.
– Жених-то живехонек, только напуган до трясучки…
– Хотите сказать: петербургская полиция дошла до таких высот, что раскрывает еще не совершенное преступление?
– Почти что так, – Родион оценил быстроту мысли дамы. Что встречается нечасто, сами понимаете…
– Что мешает задержать преступницу?
– Детали не желают лезть в логическую цепочку. Например, не могу понять, для чего подбрасывать глаз в варенье. И убивать полоумную нищенку…
Ирма оценивала проблему молча, за что Родион был ей искренне благодарен.
Пролетка между тем встала напротив скромного домика в три этажа. Окна первого, как предписано указом градоначальника, были задраены массивными портьерами, так чтобы и щелочки не осталось. Не полагалось с улицы видеть, что творится внутри. В остальном же дом разврата внешне не отличался от обиталищ так называемых приличных горожан, которые не хотели заниматься со своими женами бесплатно тем, за что платили тут.
На пороге по счастливой случайности встречала хозяйка – мадам Ардашева. Поддерживал владелицу заведения швейцар в чистой ливрее. Без сомнения, господа из Врачебно-санитарного комитета доходчиво разъяснили, каким должен быть публичный дом столицы империи в глазах международной общественности и что будет, если эта проклятая международная общественность пронюхает о неполадках.
Мадам Ардашева была дамой тех лет, когда любопытно не сколько их прожито, а каким образом удалось сохранить товарные качества так долго. Выглядела, прямо скажем, хрустящим огурцом. Умом же и волей обладала нерядовыми. Оно и понятно: надо иметь особый характер, чтобы держать в порядке и послушании сами знаете кого. Девицы, они ведь такие: им только дай волю, так устроят из приличного дома терпимости настоящий вертеп.
Полине Павловне хватило одного взгляда, чтобы распотрошить гостей. Одноглазое чудище вызвало некоторые опасения, уж больно резка и пронырлива. А про юнца поняла все и сразу. И впрямь, Родиона мучила неловкость. Найдя в душе строгость, официально представил гостью из Берлина. Мадам Ардашева поклонилась, за ней и моложавый швейцар, приглашая гостей дорогих. Не хватало, чтобы девицы вынесли хлеб-соль.
Холл заведения воплощал гриппозный бред о земном рае. Римские колонны в обрамлении плюшевых занавесок, над которыми громоздились невероятные копии великих полотен, тонувшие в зарослях пальм в кадках. Густой запах парфюма, настоянный на пудре и скисшем шампанском, бил по голове не хуже дубины. Девочки по строгому приказу хоронились в своих комнатах. Господ посетителей благоразумно спровадили подальше.
Картина образцово-показательного разврата не произвела на фон Рейн впечатления, единственная бровь не дрогнула. Усевшись на канапе, опять извлекла блокнотик и принялась задавать вопросы. Мадам Ардашева отвечала скромно, но честно. Да, у нее трудятся только билетные, то есть у каждой девочки вместо паспорта имеется особая книжечка Врачебно-санитарного комитета – желтый билет, в котором подробно прописано ее ремесло. Да, девочки раз в две недели проходят врачебный осмотр, так что сифилиса и прочих радостей не бывает… почти. Клиенты платят от трех до пяти рублей, из чего заведение забирает половину. За день разрешается обслужить не больше четырех клиентов, но обычно – один-два, никого не принуждают. Стараются, чтобы клиенты остались довольны и возвращались, это же бизнес, ничего личного. Девочки трудятся лет до двадцати пяти, редко – тридцати, потом уходят. Да, живут мирно, но если скандал и случается, то только по глупости, а чтобы за деньги или за клиента – никогда.
Научному любопытству не было предела. Не насытившись интервью, Ирма попросила разрешения пообщаться с барышнями. Мадам Ардашева не возражала. Наверняка каждая весталка хорошенько обучена и предупреждена. Швейцар взялся проводить гостью во внутренние покои.
Родион терпеливо мучился в сторонке. Пожалев смущенного юношу, сразу видно, девственника, Полина Павловна предложила чаю или более приятного. Он отказался, но спросил:
– В каком возрасте к вам попадают девочки?
Мадам Ардашева сделала удивленное лицо:
– Да разве не знаете, господин…
– …Ванзаров. Чиновник особых поручений от сыскной полиции.
– Ах вот как, – мадам допустила ошибку: думала, новичка прислали из Врачебно-санитарного, а тут – сыск, совсем иной оборот. – За что нам такая честь?
– Сопровождаю гостью из берлинской криминальной полиции… Мой вопрос к ней не относится. Так что представление окончено, можно опустить занавес.
Мнение о юном простачке и недотепе мадам Ардашевой пришлось сменить, чему она вовсе не обрадовалась. Мужчин привыкла считать куклами желаний. Дергай за ниточку – и он твой. Этот был какой-то неухватистый, будто выскальзывал из цепких ноготков.
– Вам-то для чего?
– Служебная надобность по одному расследованию. Разговор исключительно частный, без всяких последствий. Но если желаете, могу вызвать в участок. Официальный допрос под протокол и так далее.
– Что вы, в самом деле – такой милый, а строгий. Нельзя же…
– Да, я знаю: вы дама нежная, к грубости не привыкшая. Так что же?
Поправив новенькую шаль, чтобы собраться с духом, мадам Ардашева нехотя призналась: девочек к ней приводят лет в двенадцать-тринадцать. Живут на правах прислуги, смотрят, потихоньку обучаются будущей профессии. Но раньше восемнадцати не позволяет их трогать. Хотя есть клиенты, готовые платить любые деньги за свежесть юности. Только за этим следит строго. Совесть у нее есть.
Полина Павловна обволакивала искренностью. Но чем больше старалась, тем вернее просвечивало в ней иное, как дырка в старом зеркале.
– А ваша… – Родион подыскивал слово, которое позорно пряталось, и наконец взял первое, что попалось, – сотрудница может уйти?
– Никого не удерживаем. Когда захочет, двери всегда открыты. Собрала вещички, и поминай как звали.
– Часто уходят?
– Да зачем же? – Ардашева удивилась вполне искренне. – Тут у них и работа, и забота, и дом. Не бьют, не насильничают, все по доброй воле. Деньги в сохранности. А на улице что делать? Того гляди убьют или обкрадут. Кому они там нужны? Здесь я для них защита и закон.
– Всех воспитанниц помните?
– Как родных.
– Некая Варвара Ивановна Нечаева случайно не ваша?
Попытка была отчаянной и честно говоря – вслепую. Как говорится, раз пришел, отчего не попробовать. Но случилось нежданное: Ардашева изменилась в лице. Умильно-конфетное выражение сгинуло, бандерша напряглась, ощетинилась, будто задели уязвимое место, и спросила настороженно:
– Откуда ее знаете?
– Проходит по делу. Она сирота, как говорит, приходится проверять.
– Арестована?
– Пока нет. Но можете в этом подсобить, если захотите. Или чего-то боитесь?
– Вот еще! – Ардашева хоть и фыркнула зло, но, кажется, не так смело, как полагалось. – Мне бояться эту дрянь? Да никогда…
– Я очень рассчитываю на вашу помощь. – Проникновенный тон кого хочешь пронял бы, но Родион еще и поддал жару: – От этого, быть может, зависит жизнь невинного человека…
Признание хлынуло. Варвара действительно сирота, попала в этот дом, когда ей не исполнилось и двух лет, Ардашева воспитывала ее наравне с другими девочками. Но вскоре обнаружила, что характер у ребенка тяжелый. Варвара вечно устраивала мелкие пакости, при этом стараясь свалить вину на других. Могла подсунуть иголку в кусок хлеба или поджечь подол платья. К десяти годам стала настоящим мучением для всего дома. Но при этом жадно стремилась к знаниям, прочитала библиотеку, хранившуюся в чулане, и требовала новых книг. Внезапно, лет в двенадцать, Варвара присмирела, стала мила и заявила, что мечтает стать лучшей куртизанкой борделя. Ардашева не могла нарадоваться на чудо, но приказала не думать о мужчинах еще года четыре, не меньше. Тогда Варвара стала попадаться на глаза посетителям, причем одевалась нарочно так, чтобы у них слюнки текли. Вздорную девчонку пришлось прятать на кухне. И все-таки Ардашева недоглядела. Не без помощи девочек Варвара познала мужчину в пятнадцать лет. Ардашева устроила жуткий скандал. Ей заявили, что теперь она будет работать, как и все, но за молодость тела требует тройной оплаты. Боясь неприятностей, Ардашева приказала ей убираться вон. Варвара немедленно присмирела. Но как только хозяйка ослабила бдительность, прихватила наличные деньги и бежала. Чтобы не поднимать шум, Ардашева смирилась с пропажей и прокляла неблагодарную.
– Кто ее принес? – спросил Родион.
– Была у меня старинная знакомая, милая, добрая женщина. Небогата, но ни в чем не нуждалась, чья-то вдова, кажется. Наверное, пригрела какую-нибудь дурочку, а та принесла в подоле. Воспитывать ребенка не могла, в сиротский дом отдавать жалко, вот и доставила мне.
– Как ее зовут?
– Глафира Панкратовна Кошелева.
– Где живет?
– Ой, даже не знаю. Я ведь никуда не выхожу, хозяйство на минуту оставить нельзя. Она сама Варварку навещала. Уж больше года не видела, может, померла.
Из глубин разврата вернулась Ирма. Судя по вспотевшей физиономии швейцара, допрос проходил с пристрастием. Сделав незаметный знак, дескать, все обошлось, слуга порока удалился, видно, прохладиться.
Мадам Ардашева вошла в роль радушной хозяйки. Предложила отведать что бог послал. Но фрейлейн фон Рейн твердо отказалась. Видимо, есть за счет подобного заведения не входило в кодекс поведения берлинской криминальной полиции. Что в общем вызывает легкое уважение.
Подсадив даму в служебную пролетку, Ванзаров уже собрался влезть следом, как вдруг некое любопытное явление привлекло его внимание. Явление было столь любопытно, что он приказал Синицыну трогать немедленно и уже на ходу крикнул Ирме, что срочное дело требует его всецело.
Дело действительно казалось важным.
3
Когда-то в детстве Родион однажды попался на краже варенья – в погребе родительского дома, конечно. Сдал его родной братец, кто же еще, но речь не об этом. В тот раз, единожды преступив закон, маленький Ванзаров сохранил достоинство по примеру древних греков, застигнутых римлянами врасплох за философскими пирами с разбавленным вином. Он хорошо запомнил ощущение, когда надо бежать, а некуда. И потому с торжествующей улыбкой поджидал жертву. Даже поманил пальчиком. Но крупный мужчина в отличие от ребенка Ванзарова повел себя хуже некуда. Решил изобразить слепоту, натянул вожжи, попробовал свернуть, но улица не позволила. И, только потеряв надежду, подкатил к торжествующему Родиону.
– А, господин Ванзаров! Как я рад вас видеть, – с кислой физиономией поздоровался Бородин.
– Да неужели? А что вы здесь делаете?
– Где? – совсем уже глупо спросил Нил.
– Да вот на этой самой Рождественской улице. Извините, если забыл, не вы ли клялись, что носа не покажете из дома? Не перебивать! Не вы ли обещали защищать с оружием в руках ваших дам? Не вы ли перепугались семейного рока, до которого пока я не добрался? Ах, вы? Так какого же рожна вы здесь оказались?
– Э-ммм…
– Или по заведению мадам Ардашевой соскучились?
– Да что вы, как можно! – возмутился Нил, совсем не умеющий врать.
И все же джентльмен победил труса. Отбросив кнут, Бородин поднял ладони в тонких перчатках:
– Сдаюсь. Ну, виноват. Киксанул. Не утерпел. Захотелось проветриться и не заметил, как заехал в центр города. Это Буцефал виноват: бежит и бежит себе. Вот и не заметил…
Конь поворотил морду, словно хотел узнать, как это у хозяина хватило наглости обвинить бессловесную тварь, но ему показали кулак.
– И что за это с вами делать? – спросил грозный Ванзаров. – Отказаться, что ли, от вашего дела?
– А поехали пообедаем? Приглашаю в «Доминик». И там готов нести любое наказание…
Подкупить чиновника полиции со стальным сердцем невозможно, в этом не сомневайтесь, но вот с голодным желудком – другое дело. Как-то сразу вспомнился несъеденный завтрак. И утро без чая. И кишки выдали печальную мелодию. И слюна не вовремя набежала. Да и вообще… Короче говоря, Родион опомнился, только когда умял солидную порцию салата с рябчиками, несколько пирожков и тарелку холодной говядины. А что вы хотите: организм молодой, растущий, все время в переживаниях и тревогах, ему силы требуются. Чтобы обжорство чиновника не показалось таким уж неприличным, надо сказать, что и Бородин не отставал. Видно, и ему завтрака не досталось.
Как известно, сытые мужчины совсем не то, что голодные. Практически другие существа. Добрее – наверняка. Отодвинув пустую тарелку и подавив богатырский рык, Родион кое-как выговорил:
– Не думайте, что я… Вот так… Меня так просто… Нет… Уж…
Нил Нилыч тихонько икнул и веско заметил:
– Да что вы… Радн Гергч…. Как мжно… Уф… Так ус…
Дар речи вернул крепкий кофе. Отдышавшись, Родион вспомнил, что он, между прочим, чиновник полиции, а не чревоугодник, потому стал серьезен и прямо-таки суров:
– Будьте любезны отвечать.
– А-ха, – жалобно согласился Нил. Сам же подумал: не человек этот мальчишка, прямо железный какой-то, даже обедом рот не заткнешь.
– Ладно сегодня, но как посмели вчера заявиться в отель?
Взгляд бильярдиста явственно прояснился, словно туман рассеялся.
– Да что вы, ясновидящий, что ли? Я же прятался, даже бороду приклеил. Как же узнали?
– Сыскной полиции известно все, – кое-как ответил Родион, борясь при этом с пирожком, желавшим вернуться обратно. – Захотелось нервы пощекотать на ристалище невест?
– Просто не мог пропустить этот матч.
– Что же в нем особенного?
– Липа – довольно приличный игрок. Уверенный удар, играет словно по учебнику. Многие мужчины не могут с ней справиться. Но Варвара – совсем другое дело. Она бильярдист от бога. Техника – неподражаема. Какое чувство стола! Какое-то звериное чутье шара. Даже я с ней терялся. Такого невозможно достичь тренировками, что бы ни говорили. Она прирожденный победитель. К тому же этот матч был важен для обеих. У нас в столице женский бильярд активно развивается, но многие еще смотрят на него косо. А между тем барышни – серьезные спортсменки. Липа с Варварой встречались уже много раз, заядлые соперницы. Счет их встреч: шесть – один в пользу Варвары. Этот матч должен был решить судьбу их долгого соревнования, играли на все, ва-банк, контровой, так сказать. Интерес в наших кругах был огромен. Разве я мог…
– А где вы познакомились? – невзначай спросил Родион.
– С кем?
– Например, с госпожой Нечаевой.
– На бильярде, конечно.
Как умно. Не надо ходить по улицам в поисках клиента, рискуя попасть под полицейскую облаву, – всего-то купить кий и пойти туда, где много разгоряченных мужчин. Принять вызывающе рельефную позу для удара, а дальше – дело техники.
– Учили ее играть?
– Варвару? – все-таки аккуратно уточнил Нил. – Нет, скорее показал пару ударов.
– Значит, госпожа Незнамова – ваша ученица.
– Можно сказать и так, – тренерской гордости не проскользнуло. – Конечно, у Липы есть талант и желание играть. Но как-то все несерьезно…
– Поясните, слаб я в бильярде.
– Ей больше всего нравились фокусы вроде карамболя. Например, ударить так, чтобы шар перескочил маску и упал в цилиндр за столом.
– Вы обучали Незнамову удару с подскоком?
– Что тут удивительного? Я же сказал: у Липы крепкая рука, сильный штос выходит изумительно. Для фокуса это главное.
От сытой расслабленности не осталось и следа. Родион резко протрезвел. Значит, Липа тоже могла послать убийственный шар, только случай не подвернулся. Или Варвара знала, что шары надо ставить аккуратно, без подставы. Потому и отходила от стола подальше.
– Нил Нилыч, уверены, что ваши невесты не догадываются одна про другую?
Прежде чем издать членораздельный звук, Бородин долго мялся и пыхтел. Наконец спросил:
– Почему вас это интересует?
– Потому что глаз, смерть Марфуши, да и сам рок, быть может, связаны с брачным узлом, который завязали.
– Ошибаетесь, – тихо, но убежденно сказал Нил. – К тому же даю слово: от меня они ничего не узнали. Что я, женщин не знаю, что ли…
– Тогда откуда каждая из них знала, что у нее есть соперница? Как это объяснить?
– Ну, хотите, поклянусь, что от меня и намека не было.
– Сколько времени у вас отношения с Нечаевой?
– С полгода, быть может, месяцев восемь, точно не помню.
– И сразу влюбились?
– Практически без памяти.
– А с Незнамовой?
– Год-полтора. Но какое это имеет…
– Уже решили, кому отдадите свое сердце?
– Нет, наверное. Но этот матч был важен для меня еще и потому…
– Все достается победителю? – угадал Родион.
Нил Нилыч растекся беспомощной улыбкой:
– Это было бы справедливо… Какое счастье, что вы молоды и не знаете мук выбора, вам этого не понять.
Насчет мук Родион мог бы много чего порассказать, только это навсегда останется скрыто за коваными створками железного сердца, так и знайте.
– Вечер закончили под брызги шампанского?
– А вот и мазанули! – радостно вскрикнул Нил. – У Варвары и без меня поздравителей хватало. Подобрал Липу и поехал утешать к «Палкину». Она была в ужасном состоянии. Поражение подействовало на нее угнетающе. Заявила, что никогда больше не подойдет к столу. Пытался ее утешить, но все было напрасно. Вы не знаете, что такое упрямство женщины.
Эту гнусную ложь Родион пропустил мимо ушей, зато уточнил:
– Олимпиада Ивановна испугалась, что ее хотели убить?
– С чего вы это взяли? – насторожился Бородин.
– Разве шар не прошел буквально на волосок от ее виска?
– Ах, это… Да таких киксов сколько угодно. Не о чем и говорить. Все эти крики от волнения зрителей. Ставки большие сделали.
– А вы?
– Что?
– На кого замазались?
– Нет, я не ставлю. Принципиально. Для меня бильярд – высокое искусство. А деньги всего лишь придают игре нужную остроту. Да и как выбрать между Липой и Варварой…
– Что у нее за характер?
– Экий вы. Все время дуплет режете. А по виду и не скажешь… Молодец. Но если интересует Варвара Ивановна, то я не смогу быть объективным.
– Ничего, стерплю.
– Взгляд любящего человека видит только лучшее, – скроив мину пошловатого романтика, сообщил Нил. – Многие могли бы сказать, что Варвара резка, даже жестока порою. Но это не от злобы, а от силы характера. Она добрый человек, только природа дала ей слишком много, вот и выплескивается через край. Но зла не способна совершить. Хотя языком режет как бритвой.
– Вас не смущало, что она выросла в публичном доме, мечтала стать великой проституткой и до вашей встречи была бланкеткой?
Бородин выдержал удар с удивительным хладнокровием:
– Я же говорил, что женщины – моя слабость. А женщины – это любовь. Разве могу обвинять за то, что зарабатывала на жизнь, даря любовь.
– И ваша матушка…
– Она приняла бы мой выбор. Прошу вас, хватит об этом.
Как назло, Родиону захотелось покопаться поглубже. Но, не дав себе воли, он спросил:
– Ничего не показалось странным в дамском поединке?
– Опять вы за свое, – Нил явно расслабился. – На вас подействовала атмосфера матча-реванша. С новичками так бывает. Еще раз скажу: нет, нет и нет. Ничего необычного. И пропустить я не мог. Тем более девочки сами завезли приглашения. Так мило с их стороны. У меня не было выбора.
Родион издал урчащий звук, перерастающий в сдержанный вопль: что вы сказали? Бородин невольно отпрянул.
– Незнамова и Нечаева заезжали вчера в особняк? – не справляясь с голосом, почти закричал Ванзаров на весь ресторан.
– А что тут такого? Были, но не застали меня. Я к вам уехал. Матушка вспомнила, как увезли Марфушу, и передала.
– Так что ж вы молчали! – в досаде прорычал юный чиновник. Злился он только на себя. Как мог допустить оплошность и не задать элементарный вопрос: был ли кто в доме из гостей? Круг замкнулся. Все сложилось: барышни наверняка встретились и сразу все поняли. А еще кому-то из них под руку попала несчастная Марфуша… Вот и весь рок.
Вскочив так, что стол едва не опрокинулся, Родион грозно указал на часы:
– Чтоб через двадцать минут были у себя в особняке под домашним арестом. Проверю!
И стремительно выбежал из приветливого «Доминика». В другую сторону проспекта полетел фиакр. Мешкать Бородин не посмел. До самых печенок поверил, что юнец и не на такое способен. И прямо скажем: был недалек от истины. Или лузы.
4
В меблированных комнатах Худякова царила непринужденная атмосфера. Хозяин и прислуга давно решили: всех денег не заработаешь, жить надо для того, чтобы доставлять себе удовольствие. А всякие неприятные мелочи вроде постояльцев не должны этому мешать. Поэтому на конторке непринужденно возвышалась массивная вазочка, наполненная свежим вареньем. Портье Меркулов да половой Алешка с нежной аккуратностью черпали рубиновую субстанцию, пробовали, причмокивали, издавали утробные звуки, облизывали ложечки и вообще пребывали в полном восторге. Что творилось в окружающем мире, их трогало мало.
Появление полноватого юноши было отмечено краем глаза, и только. Лишь когда он посмел вторгнуться в церемонию дегустации, Меркулов отмахнулся: нет, госпожа Нечаева не выходила, пребывает у себя в номере, хотя кто ее знает, обязан он, что ли, за всеми следить. Неприятный субъект исчез, гурманы предались страсти.
Встречать гостя не спешили. Родион начал с вежливой дроби костяшкой пальца, но вынужден был перейти к внушительному удару кулаком под громогласный зов: «Откройте, полиция!» Несмолкаемый гул в соседних комнатах стих, створки приоткрылись, любопытствующие соседи показались в коридоре.
Дверь заперта плотно, из-под нее даже свет не пробивается. Вероятно, Варвары нет – что тут странного, уже полдень, барышня отправилась на прогулку. Внимательный портье и слона бы упустил, не то что худенькое создание. Оставалось последнее. Не обращая внимания на зрителей, Ванзаров с медленной солидностью опустился на корточки и приник к замочной скважине. С той стороны что-то темнело. Стоило напрячь зрение, чтобы различить торчащий ключ.
Сладкое счастье портье и полового было разбито наглым образом. Вернулся неприятный юнец, предъявил книжечку чиновника полиции и приказал бежать в участок. И мало того – предоставить дубликат ключей от номера Нечаевой. Не дожидаясь коллег из 4-го Казанского участка, Родион принялся за замок. Но все старания вытолкнуть помеху внутрь не привели ни к чему. Ключ сидел плотно, зацепившись на поворот.
Вскоре в толпе постояльцев объявился и сам господин Худяков, вовсе не желавший лишний раз общаться с полицией. В ответ на жалкие попытки замять скандал было строго сказано, что здесь распоряжается сыск. Обиднее всего, что почтенным, хоть и пьющим домовладельцем помыкал усатый юнец. Осознав, что сопротивление бесполезно, Худяков разрешил ломать дверь. Что и было проделано с большой охотой добровольцами из смежных комнат.
Отогнав зевак, наседавших волной, Родион осторожно приоткрыл дверь.
Шторы задернуты, в гостиной расплывался полумрак. Закрытые ставни сгустили парфюмерный дух до густоты варенья, но явственно ощущались какие-то резковатые, неприятные ноты. На первый взгляд со вчерашнего визита мало что изменилось. Коллекция склянок пребывала на местах, мебель не сдвинута, вещи не разбросаны. Хозяйка мирно возлежала на диванчике. Руки широко раскинуты, словно замерли в полете, волосы в беспорядке, лицо чисто. На нем – маска покоя и радости, глаза цвета небесной лазури смотрят в потолок. Правое плечо съехало к краю, но удержалось на весу. Барышня как будто уснула, да так крепко, что не успела надеть ночную сорочку и осталась совершенно обнажена. Острые грудки замерли мраморными холмиками, ровный живот растекается в округлость бедер. Тело белело особой красотой, холодной и равнодушной, которой уже нет дела до земных мелочей.
В некотором смущении Родион отвел глаза. Железному сердцу было непросто.
В щелку просунулись самые любознательные. И тут же скрылись под грозным взглядом чиновника для особых поручений. Приблизившись к диванчику, Родион коснулся кожи. Нечаева была мертва уже несколько часов. Началось трупное окоченение, это и без Лебедева ясно. К сожалению, единственное, что без него ясно.
Стараясь ничего не задеть, Ванзаров отступил к двери. Он не столько хотел быть вежливым перед коллегами из 4-го участка, сколько пытался унять полный хаос в мыслях.
Того, что произошло, быть не могло. Вот как хотите. Не имело права случиться. Что угодно, только не это. Логика категорически запрещала. Смерть украла главную подозреваемую и разбила вдребезги всю логическую цепочку. Правда, всего одну, зато казавшуюся самой прочной. Варвара не должна была погибнуть. Просто не имела на это права. Совершенно бессовестно так поступать по отношению к чиновнику полиции. Дело-то выходит куда хуже, чем казалось на первый взгляд. Нельзя допускать промашки. Нельзя отмахиваться от мелких деталей. Вот досада, честное слово.
Дверь опять попытались открыть. Резвым толчком Ванзаров вернул створку на место. В коридоре кто-то охнул.
– Откройте, это доктор Телятин, – в голосе слышалась легкая нотка обиды.
Вошел невысокий человек с усталым лицом, с большим саквояжем, старательно вытер вспотевший лоб.
– Экий вы горячий, господин Ванзаров, недаром о вас слава идет, – сказал он. – Что тут за напасть? Обязательно надо было беспокоить…
Рассыпаясь в извинениях за неловкость, про себя Родион отметил усердие коллег из 4-го участка: даже городового поленились прислать, не то что чиновника полиции, а насчет криминалиста и думать нечего. От варенья, что ли, оторваться не могут? Да и господин Телятин был мало расположен искать истину. Уронив саквояж, участковый доктор, словно пробираясь через кисель, приблизился к телу, пощупал запястье, посмотрел зрачки, шею, проверил кожу на предмет ран, заглянул в приоткрытый рот и повернул к выходу.
– Что скажете, доктор? – с грубой лестью спросил Родион.
– И говорить не о чем, – Телятин подобрал саквояж, в котором что-то подозрительно звякнуло. – Самая обычная смерть.
– Хотите сказать – убийство?
Доктор презрительно хмыкнул.
– Вы бы, молодой человек, меньше фантазировали, а больше читали учебники. Какое убийство? Просто медицинский факт.
– Молодая девушка легла на диван и скончалась без всякой причины?
– Именно так.
– Разве возможно?
– Подобных случаев сколько угодно. Внезапная смерть без видимой причины, так называется. Незнакомы со статистикой медицинского комитета? Вот я и вижу. А лезете в сыщики… Легла спать и не проснулась. Умерла во сне. Медицина тут бессильна, а криминалистике делать нечего.
– Разве не странно, что жертва обнажена, лежит не в постели, а на диване?
– Жарко было, легла проветриться.
– Но окна закрыты…
– Да какая разница!
– Может быть, отравление?
– Нет, не может.
– Почему?
– Что за упрямец! Рвоты нет, значит, обычных ядов не принимала.
– А если вскрытие что-нибудь найдет?
– Хотите – сами вскрывайте. Мне достаточно осмотра. – Телятин направился к двери. – Вызывайте медицинскую карету и идите обедать. Дела нет.
– Позволите отвезти тело в морг моего участка?
Телятин изобразил на лице: дескать, такого добра не жалко, наслаждайтесь, и преспокойно вышел вон. Что тут поделать? Только запричитать: ах, Лебедев, где же ты. Но юный чиновник не позволил себе подобной слабости. Подперев стулом дверь, упрямо расползавшуюся, принялся за дело. То есть расправил усы, потревоженные хлопотами, скрестил руки и отдался логике.
Прежде всего – разобрать, что могло произойти. Начать с того, что сказку о внезапной смерти Варвары надо решительно отвергнуть. Что бы ни говорил Телятин, это должно быть убийство. Обязано быть. Самоубийство? Только не в эту ночь. После триумфа и почти завоеванного Бородина девушка и с более мягким характером не наложит на себя рук. Для чего же Варваре? И записки предсмертной нет. Значит, убийство. Но внешних следов нет. Надо признать: преступление обставлено мастерски. Даже вызывает определенное восхищение. Остается понять, как это провернули.
Квартира на третьем этаже, окна на задвижках, дверь заперта на ключ изнутри, черного хода нет. Камина с дымоходом нет, а воздушные каналы, по которым зимой подают нагретый воздух, узкие и наглухо замурованы в стенах. Зайти в квартиру, убить и выйти, закрыв за собой замок с другой стороны, – невозможно. Тем более никаких явных следов внешней силы нет. Варвару не утопили, не задушили и не зарезали. Остается последний разумный вывод: ее отравили. Но как?
В комнате нет ни малейших следов пищи: ни открытых бутылок, ни объедков, буквально соринки не найти. Вчера Варвару чествовали в ресторане. Неужели убийца настолько умен и коварен, что сумел отравить Нечаеву на банкете, причем рассчитал дозу так, что барышня прожила, сколько нужно, вернулась домой, заперла за собой дверь и только тогда померла? Возможно такое? Во-первых, на торжестве была вся компания из бильярдной, значит, предполагаемый убийца должен быть в ее составе. В таком случае надо предположить, что это некий отвергнутый любовник, отомстивший за измену, или крайне обиженный болельщик. Чушь полная. Варвара была слишком умна, чтобы в канун вероятной свадьбы и обретения нового статуса допустить такую ошибку. А бильярдисты, конечно, азартны, проигрывать не любят, но убивать за победу – пустая фантазия. Главное: не припоминается яд, который бы действовал так изысканно. Если не брать в расчет что-нибудь уникальное или восточное.
Вывод: Варвара приняла смертельную дозу уже в квартире. Причем не догадывалась об этом. Нагота подтверждает: барышня собиралась насладиться чем-то. Только вот чем? Или кем? Еды и напитков нет. Получается замкнутый круг. Разорвать его может тщательный обыск.
Не жалея коленок, Родион принялся рыскать по полу и ковру. Изучив каждую трещинку и ворсинку, нашел только пустой пузырек из-под духов «Ампир», завалившийся под кресло. За ним же интимные предметы дамского туалета вперемежку с костюмом, в котором барышня одержала победу. Улов был, прямо скажем, небогат. И ничем не помог. Как ни печально, факты подтверждали правоту Телятина. Неужели действительно – дикая и нелепая случайность? Почему нельзя ее принять? Потому, что Марфушеньку убили и неловко замаскировали. А теперь – удалось на славу.
Была и еще одна причина, в которой Родион признаться не хотел, но нам-то можно. Не мог он допустить, что такое дело, ради которого пожертвовал бабушкиным вареньем, окончится натуральным пшиком. Вот не мог – и все, как хотите.
Распахнув шторы, он проверил на всякий случай рамы: шпингалеты держали прочно. Никаких сомнений. Затем, идя по верхам мебели, осмотрел каждую безделушку и склянку, принадлежавшую свободной женщине. Все были на положенных местах и не желали признаваться в убийстве. Уже готовый к очередному фиаско, Родион наткнулся на продолговатый ящик лакированного дерева ручной работы. В нем обнаружилось нечто важное. Быть может, слишком важное. Но это не радовало.
Накрыл простыней из спальни тело, протиснулся на площадку, плотно затворив дверь. Публика кипела. Пришлось ее остудить, предложив соседям остаться для допроса. Любителей криминальных историй как ветром сдуло. Лишь отставной майор из правого нумера и парочка молодоженов слева, явно приунывшие, жались к своим дверям. Не ожидая особых откровений, Родион спросил, не было ли вчера чего-нибудь странного. Помявшись, майор сказал:
– Барышня долго смеялись.
Требовались пояснения. Оказалось: из-за стенки доносился заливистый смех: Варвара веселилась громко и от души, словно ее щекотали или была сильно пьяна. Хохот затих только глубокой ночью. Но других голосов, мужских или еще каких, сосед не слышал. Случилось такое безобразие впервые. Госпожа Нечаева шумом не донимала. Показания вояки слово в слово подтвердила юная пара.
Запрятав неудобный факт в глубь извилин, Родион спустился к портье. Любитель варенья смог вспомнить, что госпожа Нечаева заявилась около полуночи в сопровождении свиты бильярдистов. Но распрощалась с восторженной толпой у порога. Наверх поднялась одна, в чем Меркулов был уверен, как в самом себе. Оставалось дождаться санитарной кареты.
Ванзаров спросил стул и пристроился в уголке.
Парадная дверь, облезлая до неприличия, жалобно всхлипнув, приоткрылась.
5
Как хотите, а торговля с театром – одна зараза. Взять, к примеру, Апраксин рынок. Каждая лавка, держащая здесь торговлишку, из кожи вон лезет, чтобы произвести впечатление. И вывеску распишут, и ставни размалюют, и на витрине такое великолепие соорудят, что не захочешь – остановишься поглазеть. И не заметишь, как очутишься внутри да распрощаешься с копейкой. Зрелища – театр и торговля – для того и созданы, чтобы оболванивать честных граждан. И что обидно: обманывают, а тебе приятно. Но как театр имеет темные закулисы, о которых публике знать не положено, так Апраксин рынок за роскошным занавесом витрин прячет много чего.
Стоит шагнуть в его глубину, как открывается совсем другой мир. Суровые грузчики, грязные работники, склады на пудовых запорах, склады, распахнутые подводам, склады с мешками и бочками, склады с ящиками и коробами. Дальше – поленницы дров и свалки. Еще дальше – покосившиеся домишки да облезлые дворики, среди которых горы ветоши и вонючие костровища. А в самом сердце его, таинственном и недоступном, кончается власть империи и начинаются свои законы, суровые и простые. Соваться сюда постороннему не следует. Впечатлений может хватить на всю жизнь – увы, краткую. Апраксин рынок только снаружи развлекает витринами с гладкими приказчиками. В глубинах царит особый уклад, как в заколдованном лесу.
Даже нынче, когда большая часть населения его предавалась варке варений, чужим здесь не радовались. А потому тетка Параскева вылупилась на одинокую фигуру, шагавшую посреди рынка, с горячим удивлением. Позабыв мешать грязной корягой булькающую бурду, которую вскоре продадут за сортовой конфитюр, проследила, как чужак минул чайные склады, за ними пеньковые и, повернув, углубился в переулок, ведущий в самое нутро.
Смелость пришельца держалась на аргументах, внушающих уважение даже в гиблом месте, а именно шашке кавалерийского образца на одном боку и кобуре с револьвером на другом. Форменная фуражка с околышем городового служила не хуже клубка Ариадны в минойском лабиринте. Так что замызганные обитатели на всякий случай прятались по углам.
Старший городовой Семенов дорогу знал наверняка и по сторонам не отвлекался. Равнодушно не заметил, как оборванец пробовал на зуб золотые часы, не менее полтинника, срезанные с купеческого кармана. Пропустил другого умельца, тащившего набитые чемоданы. И даже не обратил внимания на умника, деловито менявшего старинную вазу на трехрублевку. Не до мелочей было.
Отыскав среди битой штукатурки одному ему ведомый знак, ударом сапога открыл дверцу с навесным замком, оказавшимся ловкой маскировкой, прошел сквозь темный чуланчик, пахнувший таким озоном, что лучше не знать, и очутился во внутреннем дворике, захламленном рухлядью. Здесь, не растерявшись, направился к подвальной лесенке, одной из трех, и очутился в подземелье, в которое свет попадал из слепого арочного оконца. Навстречу ему метнулась тень, прятавшая за спиной коварный ножик. Но городовой не шелохнулся, а тихо сказал:
– Мир дому сему.
– Сгинь, Косарь, – так же тихо приказал спокойный голос.
Тень, только что собиравшаяся напасть, услужливо поклонилась, запрятала лезвие в тряпье и выскочила наружу. Сняв фуражку, Семенов приблизился к конторскому столику, который маячил в сумраке. За ним очерчивался господин в неброском пиджачке, лицо скрыто светом, падавшим на затылок. И сам господин был какой-то потертый, неприметный.
– Доброго дня, Семен Пантелеевич, – поздоровался городовой, впрочем не подав руки.
– Всегда рады вам, Михаил Самсоныч, – ответил хозяин подвала, не вставая. – Не желаете чаю? У нас свежее варенье…
Городовой вежливо отказался и, без приглашения выбрав стул, торчавший кверху лапами на горке ящиков, уселся. Как видно, церемония эта была хорошо знакома обоим. И доставляла нечто вроде приятности.
– Как служба?
– Не жалуюсь, – ответил Семенов, устраивая шашку. – Дело имеется. Натурально, особого свойства.
– Иначе не обрадовали бы своим визитом.
– Не для себя. Хороший человек попросил.
– Для вас никогда отказа не будет…
Обменявшись горстью светских любезностей, Семенов кратко, но точно изложил, зачем пришел. Семен Пантелеевич выслушал, уточнил кое-какие детали и обещал непременно помочь. Раз надо срочно, значит, к вечеру успеется. Обещав прислать весточку, попрощался и даже выразил сожаление, что господина городового ждет служба, а то бы мило провели время. Согнувшись и придерживая фуражку, Семенов выбрался на свет. В подвал тут же юркнул субъект, названный Косарем, выслушал приказания и кинулся исполнять со всех ног.
Кто же этот славный господин, к которому полиция обращается за подмогой? Ладно уж, не будем мучить загадками. В полицейской картотеке значится под именем Сенька Обух, или для краткости просто Обух. Господин почетный и влиятельный. Настолько, что все форточники, марвихеры, клюквенники (воровские специальности: домовые, уличные карманники, церковные), нищие и прочие господа разбойных профессий, обитающие в Казанской части, признают его вождем. Таких, как господин Обух, в столице имелось ровно двенадцать – для каждой части города. Что удобно: господа полицеймейстеры управляют сверху, а господа старшины воровских артелей – снизу. Живут мирно: одни борются с преступностью, другие ее поддерживают. Иначе – никак. Случись вдруг катастрофа – в один день перестанут красть и грабить, – что тогда делать полиции? Как жить и получать чины? Вот именно. А так господин градоначальник издаст грозное указание о борьбе с преступностью. Господа полицеймейстеры доведут его до приставов. Те – своим подчиненным. И вот отправляются городовые Семеновы на поклон к старшинам и просят попридержать ребяток недельку-другую, пока не утихнет. И о чудо! Преступность стихает. Градоначальник доволен. Порядок наведен. Гармония торжествует. Можно грабить дальше.
Обуху досталась самая ответственная часть столицы: здесь и царский дворец, и посольства, и Министерство внутренних дел. Но воровать кто-то должен и в такой обстановке! Вот Сенька и трудился, не жалея сил. Что же касается его отношений с Семеновым, то в этот скользкий предмет соваться не следует. В самом деле, не главный же герой. Достаточно, что старший городовой уважал старшего вора, а тот платил взаимностью. То есть один брал без грабительства, а другой разбойничал по правилам. При таком положении борьба за порядок на улицах продлится вечно, а полковник Вендорф может предаваться бильярдной страсти. Счастье, что Ванзаров об этом пока не догадывался.
Ох, что-то не в ту степь свернули. Предупреждали же: нечего соваться в чрево Апраксина рынка: дурно пахнет и мрачные тайны. Аж жуть.
6
С улицы повеяло свежестью. Свежесть неслась за дамой в скромном, но чистом пальто, широкой черной юбке и шляпке, излишне сдвинутой на лоб. На локотке болталась видавшая виды сумочка. Кажется, визитерша чего-то опасалась. Спрятавшись за створкой двери, осмотрела улицу, обождала, словно проверяя, нет ли слежки, и, лишь уверившись окончательно, направилась к конторке портье. Но что-то опять ее остановило, словно прикидывала, не повернуть ли обратно. Одолев подъем лестницы, которую назвать парадной можно только из милости, вновь обернулась на дверь, кивнула половому, пробегавшему мимоходом. Какая все-таки нерешительная гостья. Все же не в публичный дом пришла, а в меблированные комнаты, хоть мерзейшие.
Наконец дама совсем успокоилась и даже переложила сумочку в другую руку, как вдруг за спиной кто-то шумно и нагло крякнул. Нервно вздрогнув, она поворотилась и невольно отпрянула, как от заразы.
– Какой приятный сюрприз! – Усы чиновника полиции встали победным торчком. – Не ожидал вас в этот час. Тем сладостнее миг нашей встречи. Вы мне не рады?
Дама совершила очевидную глупость: попыталась бежать, вернее, дернулась всем телом. Тут же стальным захватом был стиснут ее локоток. Пойманная пташка совсем уж неумно рванула разок-другой, но клещи держали прочно, не убежать. И она сдалась. Мышцы ослабли, тело словно обмякло, но во взгляде просматривалось нечто вроде ненависти. Или что там можно разглядеть при нездоровой фантазии.
Еще недавно пустой коридор вдруг наполнился постояльцами, жадными до зрелищ. Обитатели, сбившись в стаю, немедленно принялись обсуждать и придумывать, кого поймали. Говорили все сразу, никто не слушал. Прямо как мухи на варенье слетелись – жужжат и толкаются.
Не желая выступать перед публикой, Ванзаров спросил у портье комнату без посторонних и легкими толчками проводил даму, все же упиравшуюся, в контору заведения.
Помещение словно нарочно приготовили для допроса: узенькое окошко, не мытое со времен постройки дома, выходило на глухой двор и почти не пропускало света, зато и не выпускало наружу аромат плесени и спиртовых паров. Из мебели имелись стоячая конторка да парочка венских стульев, давно мечтавших о смерти на помойке.
Родион выпустил добычу. Потирая локоть, дама отшатнулась, но в узкой комнатенке деваться было некуда. Предложение сесть ванзаровская жертва гордо проигнорировала, нарочно прислонилась к линялым обоям, словно готовая к расстрелу. Но с этим чиновник полиции не спешил. Первым делом тихонько подкрался к двери и рывком открыл. Половой Алешка шарахнулся в сторону, проверил крепость стенного угла и, потирая разбитый лоб, удалился с глубоко несчастным видом. Больше любопытных не нашлось. На всякий случай Родион подпер спиной дверь, демонстративно сложил руки на груди, вызывающе осмотрел и, как мог хищно, улыбнулся:
– В таком костюме в первую секунду вас не узнал. Как меняет платье! Не говоря о шляпке. Что тут забыли, мадам?
Его наградили фунтом презрения, прямо-таки облили ушатом ненависти:
– Вам-то что за дело…
– Люблю загадки. Потому что умею их отгадывать.
– Ишь, молодчик, за руки хватать… Как закричу, полиция прибежит.
– Зачем же глотку драть! – Родион гостеприимно распахнул объятия. – Полиция уже здесь. К вашим услугам, мадам. Чего изволите?
Дама упрямо промолчала.
– Быть может, объясните, что вам понадобилось в меблированных комнатах? Или кто?
А теперь и вовсе отвернулась к окну, бросила через плечо:
– Спасалась.
– Да что вы? – Родион изобразил наивное удивление. – Что стряслось?
– Мужик какой-то увязался на улице. Шел по пятам. Думаю, от греха подальше пережду. Вот и весь сказ. По какому праву держите?
– Наверняка душегубец. Готов изобразить портрет: росту в три аршина, борода до пупа и за пазухой топор прячет. Так ведь? Полиции он хорошо известен. Имена его тоже знакомы: вранье и запирательство.
– Выпустите! – в самом деле закричала дама. – Беззаконие! Произвол!
– Желаете продолжить в участке? – страдая глухотой, спросил Родион.
Осеклась. Чиновника полиции ждала свежая порция злобы:
– Да что же творите? Зачем невинную душу мучаете?
– Могу логически объяснить. Если вопить не будете.
Дама не ответила, что и было сочтено знаком согласия.
– Расскажу вам маленькую историю, госпожа… – Ванзаров натурально запнулся. – Позвольте, как вас по отчеству?
Оказалось, Николаевна.
– Так вот, Аглая Николаевна, история такая. Давным-давно, больше сорока лет назад, некая барышня, назовем ее Аглая, поступила на службу к другой барышне, допустим Филомене, горничной. И так привязалась к ней, что стала незаменимым человеком. Вскоре барышня Филомена родила сына. Барышня Аглая стала ему нянькой и полюбила всем сердцем. Да так крепко, что посвятила ему всю жизнь без остатка. Мальчик рос, мужал, превратился в мужчину, захотел жениться. Но тут барышня Аглая поняла, что никому не сможет отдать своего любимчика. Так крепка была ее любовь. Пользуясь в доме особым влиянием и умея повернуть на свое, Аглая ловко препятствовала всем попыткам мальчика жениться. Чему он особо не противился. Но как-то раз обнаружил, что года идут, скоро пятьдесят, а семьи нет. И тут мальчик решил жениться любой ценой. Барышня Аглая, уже не барышня давно, попробовала так и эдак и к ужасу обнаружила, что ее любовь, пардон, любимчик и впрямь женится. Не на одной, так на другой. Что оставалось делать? Напугать его до смерти. Тем более что любовь к театральным эффектам – в крови. Переодеваться любите и все такое. И вот мадам Аглая отправляется, ну, скажем, в морг, покупает глаз, подбрасывает его в варенье, а когда несчастная кухарка находит – поднимает крик о семейном проклятии. Расчет на то, что обожаемый Нилушка уже получил парочку страшных писем и наверняка испугается. Но Нил, как назло, бежит в полицию. В доме появляется проницательный чиновник сыска, который сразу догадывается, в чем дело. Его надо отвадить, то есть напугать доступными средствами. И тогда отправляется письмо с угрозами и прочими проклятиями. Но это чуть позже. А пока хитроумному плану с отсрочкой женитьбы мешает полоумная нищенка. Быть может, видела, как Аглая подбрасывает глаз. Ее надо удалить. Но как? Нельзя же выгнать из дома блаженную, которую сама приютила. Остается только одно… И вот тут, Аглая Николаевна, вы перешли черту, дозволенную даже для самой горячей любви. Вот и весь рок. Ну как, умею загадки отгадывать?
Морщинистая мордочка под кокетливой шляпкой выглядела забавно и неприятно одновременно. Но ни единого признака страха или растерянности не появилось. Или старушка не поняла, или обладает необыкновенной силой воли.
– Глупости придумывать мастер.
– Что же тут глупого или нелогичного? – с интересом спросил Родион. – Разве не вы глаз подкинули?
– Ошалел ты, что ли?
– Разве не вы подбрасывали письма с угрозами Нилу?
– Какие письма? – морщинки собрались пучком. – Да ты бредишь, любезный.
– Разве не вы нищенку убили?
– Я?! Марфушу?! О, дурачок проницательный! – И старушка засмеялась. Надо сказать, довольно противное зрелище: морщины прыгали червячками. Вдруг успокоилась и сказала: – Ох ты, горе-сыщик… Я – Марфушу! Ох, чудеса…
– Значит, не вы придумали игру с роком и устроили все прочее? Очень хорошо, – Родион принял строго официальный вид. – В таком случае прошу следовать за мной.
– Куда это еще?
– Раз оказались здесь случайно, познакомимся кое с кем. Прошу.
И Ванзаров галантно распахнул дверь, пропуская вперед даму, хоть и вредную.
Этаж коридора счастливо пустовал. Из соседних комнат доносились звуки повседневной жизни со вздохами, ссорами, примирениями, кряхтеньями, треском матрасов, звоном посуды и хлопками открываемой форточки, слившиеся в однообразную мелодию. Не спеша и, как нарочно, копаясь в карманах, Родион достал ключ, отпер нумер и быстро двинулся вперед.
Отодвинув складку драпри, Аглая вошла следом – не осмотревшись, как обычная женщина в незнакомом помещении, а упрямо разглядывая вход в спальню, словно ожидая оттуда неизбежной беды.
Ванзаров стоял в изголовье диванчика. Взгляд старушки скользил мимо него.
– Аглая Николаевна… – привлек внимание.
Его одарили пустым взглядом.
– Случайно не знакомы?
Простынь сорвал рывком.
В запертом помещении разложение происходит быстрее, кое-где наметились уже серые пятна. Но мраморное тело было все еще прекрасно. Изгибы линий таили опасность даже для стального сердца. Хорошо, что юный чиновник следил за другим. Внимательно и въедливо следил. Только не вышло ничего. Ни одна морщинка не дрогнула. Аглая рассматривала мертвое тело как пустое место. Сама будто перестала дышать. Вдруг шевельнулась не глядя, рухнула в ближнее кресло. Ни слезинки или крика, тупое оцепенение. А ведь как оплакивала Марфушу…
– Вы посмели заявить, что на мне кровь невинной, что это я виновен в смерти Марфуши, что это я накликал несчастье на ваш дом. А кто виновен в этом? Не догадываетесь? Может, пришли проверить, как подействовал яд? Все ли получилось, как задумали?
– Не хочу верить, что такой умный человек, как вы, может говорить подобные глупости искренне.
Родион признал, что несколько удивлен. И куда только делся народный говор. Аглая словно скинула маску, под которой оказался новый персонаж, мало знакомый.
– Тогда помогите мне, Аглая Николаевна. Нет, не мне – Нилу Ниловичу.
– Что я могу? – она подняла глаза, сухие и печальные. – Это выше человеческих сил. Я предупреждала, меня не слушали. Теперь уже ничему не помочь. Вы смеетесь над роком, но поверьте: он сильнее наших желаний и возможностей.
– Мне известен только один рок: человеческая глупость, – упрямо сказал Ванзаров. – С остальным мы как-нибудь справимся.
– Я не убивала Марфушу. Верите?
– Верить – не моя профессия. Вас защищает логика. Пока не найдено иных фактов.
Украдкой глянув на диван, Аглая зажмурилась и попросила:
– Закройте, прошу вас, это мучительно…
Простыня взлетела и пала, под белой тканью обозначились очертания тела.
– Ваш приход сюда – лучшее алиби.
– Вы так думаете?
– Не я – логика, – отступив от диванчика, Родион занял свободное кресло. – Варвара не могла умереть от руки женщины, растившей ее столько лет. А раз так – в смерти Марфуши и появлении глаза нет смысла.
– Откуда вы… – Аглая оборвала себя.
– Повторяю: логика. Варвара говорила, что у нее нет родни, кроме некой пожилой родственницы. Ардашева рассказала, что в публичный дом на воспитание ее принесла добросердечная дама. При этом Варвара не познакомилась с влиятельной няней господина Бородина. Точнее, не знала о ней ничего. Почему? Только потому, что Аглая не могла показаться ей на глаза. Нечаева знала вас как Глафиру Пантелеевну Кошелеву, вышел бы конфуз. Что и подтвердил ваш тайный визит.
– Что же теперь делать?
– Неплохо бы рассказать то, что неизвестно логике.
– Да-да, конечно. – Аглая, видимо, собиралась с силами. – Варвара незаконнорожденная дочь моей двоюродной сестры, моя племянница. Сестру обманул один мерзавец, вступил в связь и бросил. Несчастная Танечка рожала втайне, повитуха попалась неумелая, выжил только ребенок. Взять ее в дом Бородиных я не могла. Но и оставлять в сиротском приюте было невыносимо. Тогда и принесла Варвару к Ардашевой, попросила воспитать. Всегда навещала ее. Варварушка росла добрым и ласковым ребенком, большой умницей, любила читать. Но Ардашева оказалась плохим человеком. Как только девочке исполнилось четырнадцать, она стала подталкивать ее к мужчинам. Варвара сопротивлялась как могла. Но в пятнадцать лет ею овладели. Она все рассказала мне. И тогда я предложила ей уходить. Собрала сколько могла денег на первое время, сняла угол, перевезла. Но девочку из публичного дома не брали нигде на работу, даже в прачки. Варваре пришлось стать бланковой. Она была очень умной. Вот, к примеру, сама пришла в газету и предложила составлять бильярдные задачки.
– Нил Нилыч протекцию организовал?
– Что вы, все сама.
– Хоте сказать, что в газету ее взяли без всяких рекомендаций? Прямо с улицы?
– Варвара сказала, что убедила главного редактора.
Какой аргумент был использован – не хотелось думать. И так все было понятно. Стальное сердце юноши издало жалобный скрип – плач по ветреной женской природе. Но сейчас было важнее другое:
– Где она познакомилась с Бородиным?
– На бильярде. – Аглая тяжко вздохнула, словно несла куль. – После этого как не верить в рок. Варвара с радостью рассказала, какого замечательного мужчину встретила. И, кажется, влюбилась. Пыталась ее отговаривать, но все было напрасно. Наконец Варвара сообщила, что Нил назначил смотрины у матери. Что было делать? Просто ушла из дома.
– А почему не хотели счастья своей воспитаннице? Партия с Бородиным – завидная. Любая барышня кинулась бы не раздумывая.
– Филомена меня бы не простила. После этой свадьбы мне одна дорога – в петлю.
– Нил Нилыч помог с переездом в эти комнаты?
– Кто же еще. У меня таких средств нет.
– Вы говорили Нечаевой о сопернице?
– Нет, зачем мучить ребенка. Как ее убили?
Помедлив, Родион ответил вопросом:
– Почему решили, что ее убили?
– Не во сне же умерла…
– Как ни странно, именно во сне и без мучений. Вердикт участкового врача.
Не надо видеть мысли, это только автору доступно, что Аглая не поверила. Твердо и окончательно не поверила. Она встала:
– Теперь могу быть свободна?
Хотелось спросить еще что-то важное, что вертелось на кончике языка, но так и не свалилось. Родион просил немедленно вернуться в особняк и по возможности не покидать его, пока все не прояснится. Не простившись, Аглая вышла. Словно навсегда отрезала кусок жизни.
Наконец прибыла санитарная карета. Пока тело клали на носилки, пока выносили, по обычаю сворачивая мебель и не пролезая в дверь, Ванзаров осмотрел гостиную и решил прихватить единственный снимок: гордая девушка Варвара на фоне бильярдного стола. А вдобавок пустой флакончик духов, так и лежавший под диваном.
Портье был благодушен, как видно, варенье подействовало. Ему был вручен ключ от нумера со строжайшим приказом от сыскной полиции никого не вселять, не открывать и даже не приближаться до особого распоряжения. Осознав важность момента, Меркулов вдруг замялся, словно хотел на чай. Но оказалось, кое-что вспомнил. Вчера поздно вечером Нечаеву спрашивала какая-то барышня и вроде бы поднималась к ней ненадолго. А может, и нет. Барышня самая обыкновенная, без особых красот и достоинств, росту среднего, одета невзрачно, лет – может, двадцать, а может, и тридцать.
Судя по всему, заботливый портье не обратил на нее внимания. Мало ли кто шляется. Так, промелькнуло что-то перед глазами. Если бы не происшествие – забыл бы начисто. Юный чиновник полиции оперся о конторку, задумался и вдруг, не отблагодарив, кинулся со всех ног. Так что дверь за ним хлопнула с треском.
Меркулов неодобрительно покачал головой, крикнул полового Алешку, меченного шишкой на лбу, и вытащил ополовиненную банку варенья.
Что поделать: у каждого своя забота.