Уксус

Летняя ночь — удивительное время.

Мир будто перестаёт шуметь: ничего не слышно, почти ничего не видно.

И только редкое пение птиц иногда вытаскивает тебя из этого ночного оцепенения, чтобы ещё раз напомнить, насколько красив может быть мир перед очередным вызовом.

Тёплый предрассветный воздух лениво заходил в открытые окна подстанции.

Мы сидели в столовой в том самом состоянии, когда организм уже мысленно дома, но формально ещё на работе.

Пал Палыч дремал, Катя листала телефон,

я дописывал карту.

И именно поэтому селектор щёлкнул особенно мерзко.

Резко, как будто с удовольствием.

— Первая бригада.

В комнате стало тихо, местами трагично.

Катя выдохнула:

— Твою мать…

Серёга уже молча шёл к машине.

Спускались не весело и не задорно, на автомате.

— Диспетчер, демон ночи, диспетчер, — спел я песенку себе под нос.

На столе уже лежала карта вызова: «Мужчина, отравился уксусной эссенцией».

— Да как так-то? — вслух спросил я. — Она же жёстко уксусом воняет.

Летний город под утро всегда выглядит странно. Как человек после тяжёлой пьянки: вроде живой, но немного помятый.

Мы летели пустыми улицами, и внутри машины уже начинала собираться та самая рабочая тишина, когда каждый мысленно раскладывает алгоритм.

Уксусная эссенция убивает сразу несколькими способами.

Химический ожог.

Некроз слизистых.

Отёк дыхательных путей.

Гемолиз.

Метаболический ацидоз.

Шок.

Почки потом просто перестают понимать, зачем им жить дальше.

А если пациент ещё и пил её «вместо алкоголя» — там обычно уже весь организм работает на последнем унижении.

Адрес был старый.

Из тех домов, где подъезд пахнет одновременно кошками, сигаретами и человеческой усталостью и бедой.

Нас встретили ещё на улице.

Женщина лет пятидесяти, в халате поверх ночной рубашки, с глазами человека, который уже понял, что всё плохо.

— Быстрее… он там… он задыхается…

Квартира встретила нас запахом.

Не уксуса даже.

Чего-то кислого, химического и уже почти биологического.

Так пахнет повреждённая ткань.

Он сидел в кресле посреди комнаты.

И это был тот редкий случай, когда тяжесть состояния видно ещё до осмотра.

Мужчина метался.

Страшно.

Инстинктивно.

Как человек, организм которого уже понимает, что внутри происходит что-то непоправимое.

Глаза огромные.

Осмысленные.

Умоляющие.

Именно глаза потом и запоминаются больше всего.

Вокруг рта бурые корки.

Слюна тянулась густыми нитями вперемешку с кровью.

Каждый вдох давался с усилием.

Мелкий тремор рук.

Кожа белая, почти серая.

Холодный липкий пот.

— Сколько выпил? — быстро спрашиваю я.

Женщина дрожащим голосом:

— Искал водку… нашёл бутылку… глотнул…

Пал Палыч тихо:

— Нашёл приключения.

Пациент пытается что-то сказать.

Но вместо слов — только влажный хрип.

Отёк уже начинает забирать дыхательные пути.

И тут он теряет сознание.

Прямо у нас на глазах.

Просто выключается.

Голова падает набок.

— На пол его. Быстро.

И понеслась… Никак не могу привыкнуть, что организм скоропомощников переключается от сострадания к «работаем» за секунды.

И дальше всё резко перестаёт быть историей. Становится реанимацией.

Катя уже раскрывает укладку.

Пал Палыч подаёт ларингоскоп.

Серёга тащит носилки.

В голове автоматически идёт патофизиология:

ожог слизистых,

реактивный отёк,

риск полной обструкции,

аспирация кровью и слюной,

ацидоз,

шок.

И главное:

если сейчас потеряем дыхательные пути — второго шанса не будет.

— Ну что, погнали, — говорю я.

Пал Палыч коротко кивает:

— Да тут без вариантов.

Ларингоскоп.

Свет.

Рот открывается плохо — ткани уже начинают дубеть от химического ожога.

Слизистая белёсая.

Местами серая.

Местами кровит.

И это один из самых мерзких видов ожога, который вообще можно увидеть.

Потому что здесь всё продолжает разрушаться прямо сейчас.

Трубка проходит тяжело.

Отёк уже мешает.

Но проходит.

Манжета.

Аускультация

Фиксация.

Мешок Амбу даёт первый вдох

—Дома .

Сатурация медленно ползёт вверх.

—Че там с Венкой.

Периферия плохая.

Сосуды уже спазмированы шоком.

Катя пытается кубиталку.

Мимо.

— Яремка, — говорю спокойно.

Хотя внутри уже начинает раскручиваться адреналин.

Шприц.

Игла.

Траектория на сосок, угол удара 45 градусов.

Тёмная кровь.

Проводник.

Катетер.

Фиксация.

И сразу:

инфузия.

При тяжёлом химическом ожоге и шоке организм начинает проваливаться сразу во всё:

• гиповолемия,
• ацидоз,
• тканевая гипоксия,
• гемолиз.

И если давление не поддержать — дальше остановка становится просто вопросом времени.

Монитор наконец показывает цифры.

80 на 40.

Практически из уважения к профессии.

— Кетамин смело, — говорю я. — Потом фентанил аккуратно.

Потому что даже в коме ожоговые пациенты способны драться с аппаратом, когда начинается гипоксия и остаточная реакция ствола.

А давление и так возле плинтуса.

Катя подключает дозатор с пропофолом.

Минимально. Чисто чтобы не воевать с ИВЛ потом в дороге.

— Потащили. Аккуратно. Трубку держим.

И вот здесь начинается отдельный вид скоропомощного цирка.

Лифт.

Носилки.

Аппарат.

Кислород.

Капельницы.

Монитор.

Интубированный пациент.

И четыре человека, пытающиеся засунуть всё это в советский лифт так, будто играют в очень злую версию тетриса.

Серёга ворчит:

— Сейчас ещё застрянем тут к чертям…

Пал Палыч:

— Не каркай. У нас пациент уже достаточно кислый сегодня.

Лифт ехал медленно.

Неприлично медленно.

Как будто тоже понимал, кого именно сейчас везёт внутри.

Пациент лежал почти полусидя — иначе трубка начинала упираться под неудобным углом, а отёк шеи и ротоглотки продолжал нарастать буквально на глазах.

Катя держала контур ИВЛ и следила за трубкой так, будто это был хрустальный механизм.

Пал Палыч, Серега и я, держали пациента, на волокушах, застыв в какой не понятной статической позе, на руках и спине держа пациента.

Сатурация медленно выправлялась.

Давление — всё ещё плохое.

Тахикардия бешеная.

Организм продолжал проигрывать собственную биохимию.

Уксусная эссенция — это не просто «ожог».

Это химическая война организма против самого себя. Концентрированная кислота начинает разрушать ткани сразу при контакте.

Слизистая рта.

Пищевод.

Желудок.

Потом в кровь летят продукты гемолиза.

Эритроциты буквально распадаются.

Почки получают удар свободным гемоглобином.

Ацидоз раскручивается всё сильнее.

И где-то на этом этапе организм обычно начинает понимать, что жить дальше ему тяжело и не очень хочется.

Двери лифта открылись.

Подъезд встретил нас тёплым летним воздухом и толпой соседей.

Толпа у подъезда всегда одинаковая.

Кто-то сочувствует.

Кто-то снимает глазами, кто то телефоном.

Кто-то просто пришёл посмотреть чужую беду, потому что своя пока молчит.

— Расходимся, — устало бросил Пал Палыч.

Никто не разошёлся.

Конечно.

Мы вынесли носилки наружу. Подкатили каталку, положили.

И вот тут пациент впервые начал по-настоящему драться с аппаратом.

Руки дёрнулись.

Грудная клетка пошла в асинхрон.

На мониторе тахикардия полезла ещё выше.

— Добавь пропофол, — сказал я.

Катя уже крутила дозатор.

Даже в коме тяжёлый гипоксический пациент иногда начинает «всплывать».

Не сознанием.

Стволом.

Организм пытается вдохнуть сам, не понимая, что трубка уже делает это за него.

Мы загрузились в машину быстро.

Без красивых движений.

Только функциональность.

И вот внутри салона наконец началась настоящая работа.

Катя села у аппарата.

Пал Палыч справа от пациента.

Я напротив монитора.

Серёга захлопнул двери:

— Ну что, поехали?

— Нет ещё, — отвечаю я.

Потому что у реанимации есть правило:

ехать надо не быстро.

Ехать надо живыми и стабильно.

Инфузия шла массивно.

Катя смотрит на монитор:

— Семьдесят на сорок пять…

Пал Палыч тихо:

— Ну, хотя бы цифры появились.

Я проверяю зрачки.

Реакция вялая.

Кожа всё такая же белая.

Изо рта по трубке периодически подтягивается бурое содержимое.

Следы ожога.

Кровь.

Слизь.

— А давайте из трубочки пососем.

Катя быстро проходит катетером.

В контейнер уходит густая тёмная масса.

И тут монитор пищит по-другому.

Не тревожно, а очень тревожно.

Комплекс расширяется.

Ритм становится широким.

Частым.

Уродливым.

Желудочковая тахикардия.

— Твою мать… — тихо говорит Пал Палыч.

Я уже тянусь к дефибриллятору.

При тяжёлом ацидозе, гипоксии и шоке миокард начинает сходить с ума одним из первых. Особенно если организм уже плавает в токсическом метаболическом аду. Пациент пока держит давление.

Пока.

— Давайте бахнем. Сто пятьдесят.

Катя уже подключает электроды.

Машина стоит.

Снаружи обычное летнее утро.

Птицы.

Солнце.

Кто-то идёт на работу.

А внутри салона человек прямо сейчас пытается умереть несколькими способами одновременно.

Короткая пауза.

Разряд.

Тело дёргается.

Монитор на секунду сходит с ума помехами.

Потом ритм появляется снова.

Уже уже.

Синус.

Тахикардия.

Но синус.

Пал Палыч шумно выдыхает:

— Ну вот. Не нравится мне, когда они так развлекаются с утра.

Я смотрю на давление.

90 на 60.

Почти красиво.

Только сейчас говорю:

— Серёга… аккуратно поехали.

И машина наконец трогается.

Салон мерно гудит аппаратом ИВЛ.

Капают растворы.

Пропофол идёт через дозатор.

Фентанил дробно держит пациента в химическом сне.

А я смотрю на его лицо.

И почему-то больше всего запоминаются именно глаза.

Те самые.

Первые.

До интубации.

Когда он ещё был в сознании и уже понимал, что сделал что-то страшное.

Потому что почти все такие пациенты потом говорят одинаковую фразу:

Я не думал, что будет так.

Больница под утро всегда выглядит одинаково.

Уставшей.

Даже если стены недавно красили. Даже если лампы яркие. Даже если дежурная медсестра пытается делать вид, что всё под контролем.

Мы плавно закатились на пандус.

Без сирен.

Без героизма.

Только с тем состоянием внутри бригады, когда уже очень хочется сесть и молчать минут десять.

Но сначала — сдать пациента.

Серёга открыл задние двери.

Тёплый летний воздух сразу смешался с запахом той кислой химии, которая всё ещё шла от пациента.

Мы начали выгружаться.

Монитор.

ИВЛ.

Кислород.

Дозатор.

Капельницы.

Интубированный пациент.

И всё это нужно не просто вынести.

А вынести так, чтобы ничего не отключилось, не выпало и не умерло по дороге.

Приёмный покой встретил нас привычным выражением лиц:

«Ну что вы там опять привезли?..»

— Мужчина, уксусная эссенция, химический ожог, шок, на ИВЛ, после ЖТ и ЭИТ, — быстро говорю я.

Медсестра поднимает брови:

— Уксус?..

— Вас только он беспокоит?— хладнокровно и с иронией отвечаю.

Как будто надеялась услышать что-то менее токсичное.

Молодой дежурный доктор подходит ближе.

Смотрит в рот пациенту.

Морщится.

Я смотрю на доктора спокойно.

Усталость уже сильнее раздражения.

— Потому что это кислота.

Пауза.

— И там всё сожжено.

Он молчит.

Я продолжаю:

— Промывать желудок на догоспитальном этапе при концентрированной уксусной эссенции — отличный способ добавить перфорацию пищевода или желудка. Я не планировал лечить медиастинит сегодня утром.

Пал Палыч тихо кашляет в сторону:

— Пока.

Молодой доктор явно хочет ещё что-то возразить.

Но в этот момент подходит хирург.

Возрастной. Тот тип хирургов, которые уже давно перестали повышать голос без необходимости.

Он молча смотрит в рот пациенту.

На трубку.

На монитор.

На катетеры.

Потом коротко кивает:

— Правильно не мыли.

И всё.

В медицине иногда одно короткое «правильно» весит больше целой конференции.

Мы перекладываем пациента.

Аппарат продолжает ровно качать дыхание. Катя держит трубку.

Пал Палыч фиксирует линии.

Реанимация спускается последней.

Как всегда. Потому что реаниматологи появляются либо очень рано, либо уже когда всем стало страшно.

Дежурный реаниматолог выходит в коридор, смотрит на меня и сразу улыбается:

— Ну конечно… Касаткин, в скорую играет.

Пауза.

— Ты опять нашёл что-то простое под конец смены?

Я усмехаюсь:

— Да человек просто выпить хотел.

Реаниматолог подходит ближе.

Смотрит на пациента уже без улыбки.

Внимательно.

Очень внимательно.

—Ну, рассказывай.

— У него даже ЖТ была.

— Давление?

— На старте не слышали вообще.

— Чем держали?

— Кетамин, дробно фентанил, пропофол на дозаторе, массивная инфузия, ЭИТ на 150.

Он кивает.

Без лишних вопросов.

Потому что хорошие реаниматологи диагноз читают по набору препаратов быстрее, чем по бумаге.

—Ладно, поднимайте его к нам.

И дальше уже тише, почти по-доброму:

— Но красавцы.

Вот это слово на скорой всегда значит больше, чем «спасибо».

Потому что его не говорят просто так.

Пациента покатили наверх.

Двери лифта закрываются.

Аппарат ИВЛ монотонно делает свою работу, ему еще никто не расписался.

Сдача пациента произошла просто, без каких либо приключений и мы спускаемся в приемник. Выкатываемся на пандус.

Потом тишина.

И только сейчас приходит послевкусие вызова.

Не адреналин.

Не страх.

Что-то другое.

Перчатки наконец сняты.

Катя молча села рядом:

— Никак не привыкну к этому взгляду, перед трубой.— вслух и в пустоту, проговорил я

Потому что именно это всегда остаётся.

Не ожог.

Не трубка.

Не дефибрилляция.

А взгляд человека за секунду до потери сознания.

Когда он уже понял, что натворил.

И очень хочет всё отменить назад.

Но организм уже не умеет жить после концентрированной кислоты.

Пал Палыч из салона машины:

— Вот скажи мне… ну зачем?

— Палыч, у меня вопрос КАК?!!!!

Потом ответил честно:

— Не знаю.

И это была единственная правильная правда.

Мы стояли у приёмного покоя уже как люди, которых сутки слегка пожевали и выплюнули обратно в лето.

Солнце поднялось высоко.

Обычное утро.

Слишком обычное для того, что только что происходило внутри вызова.

Серёга стоял у машины и мрачно смотрел внутрь салона.

— Ну что, — сказал он, — у нас там теперь филиал химзавода.

Я молча сел на ступеньку у машины.

Как же я не люблю, когда они задыхабтся в сознании.

Потому что в них есть одна неприятная вещь: они успевают понять, что умирают.

Катя тихо сказала:

— А ведь он, наверное, реально думал, что там водка.

— Или уже было всё равно, что пить, — ответил Палыч.

И вот это прозвучало тяжелее всего.

Подстанция встретила нас утренней сонной тишиной.

Смена формально закончилась почти два часа назад.

Но скорая помощь вообще плохо понимает слово «формально».

Палыч и Катя мыли аппаратуру молча.

Проверяли укладки.

Меняли кислород.

Смывали с пола следы крови и бурой слюны.

Возвращали машину обратно в состояние «готова к следующему аду».

Я писал карту.

И только когда всё закончилось, Палыч посмотрел на часы:

— Ну что, Иван Георгиевич… отдохнули?

Я усмехнулся:

— Великолепно. Практически санаторий.

Мы все засмеялись.

Устало.

Правильно.

По-скоропомощному.

Потому что если перестать смеяться после таких вызовов — долго в этой профессии не проживёшь.

А медицина, к сожалению, умеет далеко не всё.

Иногда мы просто очень долго и очень упрямо не даём человеку умереть.

Даже когда он сам по ошибке выпил смерть из бутылки, но понял слишком поздно.

Касаткин И.Г.