Голосовое сообщение длилось сорок секунд.
Максим не успел убрать телефон — пошёл открывать дверь, оставил на столе экраном вверх. Оля не собиралась смотреть. Просто стояла рядом, и уведомление пришло само — имя высветилось раньше, чем она успела отвернуться.
Женя.
Оля взяла телефон. Нажала play.
Сорок секунд она слушала голос своей подруги — интонацию, которую знала двенадцать лет. Только говорила Женя не с ней.
Потом Оля поставила телефон обратно на стол. Точно туда, где он лежал. Максим вернулся с кухни, посмотрел на неё.
— Всё нормально?
— Да, — сказала она.
Это было пять недель назад. Оля потом долго думала — зачем соврала. Наверное, потому что ещё не понимала, что делать с тем, что услышала. Сорок секунд голоса — это ещё не доказательство. Это ещё можно объяснить.
Но объяснение не придумывалось.
Два месяца до этого она замечала — что-то не так. Максим стал рассеянным. Телефон всегда клал экраном вниз, всегда брал с собой, даже в ванную. Оля спрашивала — он говорил: работа, проект, устал.
Она верила. Они восемь лет были женаты, она умела ему верить.
А Женя в эти два месяца звонила как обычно — по средам, они всегда созванивались по средам. Спрашивала про работу, про Максима, смеялась над какой-то историей про соседей. Всё как всегда.
Оля потом перебирала эти разговоры и не могла найти момент, где Женя хоть как-то выдала себя. Ни паузы лишней, ни осторожности. Двенадцать лет дружбы — и она научилась говорить как ни в чём не бывало.
Это было, пожалуй, страшнее всего остального.
Через четыре дня после голосового Оля спросила Максима напрямую.
Он отпирался недолго. Потом сказал:
— Это само получилось. Я не планировал.
— Давно?
— Пять месяцев.
— Ты с Женей.
— Оля...
— Ты с Женей, — повторила она. Не вопрос. Просто проговорила вслух, чтобы это стало настоящим.
Максим молчал.
— Она была на нашей свадьбе, — сказала Оля. — Свидетельницей.
— Я знаю.
— И ты знаешь — и всё равно.
Он не ответил.
Оля встала, прошла на кухню, налила воды. Выпила стоя у раковины. Вернулась.
— Тебе надо уйти, — сказала она. — Сегодня.
— Оль, давай поговорим.
— Мы только что поговорили.
Максим уехал к вечеру.
С Женей Оля встретилась через неделю. Сама написала — коротко, без объяснений: надо поговорить, кафе у метро, в пять.
Женя пришла. Увидела Олю, и по лицу было понятно — знает, зачем.
Они сели. Официант принёс меню, Оля сказала «просто воды», Женя тоже.
— Ты знала, что я узнаю, — сказала Оля.
— Да.
— И всё равно.
Женя смотрела в стол.
— Оль, ты же сама говорила, что у вас всё не так. Что он тебя не слышит, что ты устала.
— Я говорила это тебе. — Оля смотрела на неё. — Потому что ты была моей подругой. Это не приглашение.
— Я понимаю.
— Нет. — Оля покачала головой. — Если бы понимала, ты бы позвонила мне. А не ему.
Женя молчала.
— Двенадцать лет, — сказала Оля. — Я тебе про всё рассказывала. Про маму, когда она болела. Про работу, когда меня чуть не уволили. Про нас с Максимом — каждую ссору, каждый разговор.
Она остановилась.
— Ты всё это знала — и использовала.
— Я не использовала, — тихо сказала Женя. — Я просто...
— Что — просто?
Женя не ответила.
Оля взяла стакан с водой, сделала глоток, поставила.
— Я не буду кричать, — сказала она. — Незачем. Но ты понимаешь, что мы закончились?
— Понимаю.
— Хорошо.
Оля встала, надела пальто. Оставила на столе деньги за воду — за обе.
Не потому что хотела быть великодушной. Просто так вышло.
Мама позвонила в тот же вечер — она всегда чувствовала, когда что-то не так.
Оля рассказала. Коротко, по существу.
Мама помолчала, потом сказала:
— Значит, она тебе не подруга была.
— Была, — ответила Оля. — Просто перестала.
— Это больно.
— Больно.
Больше мама не спрашивала. Просто побыла на другом конце трубки ещё немного. Это было то, что нужно.
Сейчас Максима в квартире нет уже три недели. Женя не пишет.
Оля по утрам встаёт, варит кофе, едет на работу. По средам телефон молчит — она ещё не привыкла, что по средам больше никто не звонит.
На той неделе разбирала полку в прихожей — нашла их общую фотографию, они с Женей на море, лет шесть назад. Обе смеются, Оля не помнит даже, над чем.
Долго смотрела на неё.
Потом положила в ящик. Не выбросила — просто убрала.
Не потому что простила. Просто ещё не решила.