Цецен Балакаев
Две Елисаветы, или Соната ля минор
Историческая драма в трёх действиях с прологом и эпилогом
Окончание, часть 6
ЭПИЛОГ. «Много лет позже»
ЯВЛЕНИЕ ПЕРВОЕ
Московский Донской мужской монастырь, окружённый зубчатыми красными стенами. При стечении народа происходит крестный ход, бьют колокола.
МОНАХИ: Верую во единаго Бога Отца,
Вседержителя,
Творца небу и земли,
Видимым же всем и не видимым.
И во единаго Господа Иисуса Христа,
Сына Божия, единороднаго,
Иже от Отца рождённаго прежде всех век:
Свет от Света, Бога истинна от Бога истинна,
Рожденна, Не сотворенна, единосущна Отцу,
Им же вся быша.
Нас ради человек и нашего ради спасения
Сшедшаго с небес
И воплотившагося от Духа Свята Марии Девы,
И вочеловечшася.
Распятаго же за ны при Понтийстем Пилате
И страдавша, и погребенна.
И воскресшаго в третий день по писанием.
И возшедшаго на небеса, и сидяща одесную Отца.
И паки грядушаго со славою судити живым и мёртвым,
Его же Царствию не будет конца.
И в Духа Святаго, Господа, животворящаго,
Иже от Отца исходящаго,
Иже со Отцем и Сыном спокланяема и сславима,
Глаголавшаго Пророки.
Во едину Святую, Соборную и Апостольскую Церковь.
Исповедую едино крещение во оставление грехов.
Чаю воскресения мертвых, и жизни будущаго века аминь.
Процессия скрывается за монастырскими стенами. Горожане и богомольцы кладут поклоны, в толпе раздаются крики и пересуды.
НАРОД: Храни Господь нашего кормильца, русскаго богатыря графа Орлова-Чесменскаго, победителя турок и опору трона... Алексей Григорьич истинный ерой, чесменский лев, мы с ним турок побиваша, там-то я ногу потерял... Божию милостию графиня разродилась, храни их Бог... Люди, не расходитесь, барин сейчас выставит выпивку и угощение... Храни его Господь за милости и щедроты...
Входит Крестьянка с детьми.
КРЕСТЬЯНКА: Вот, чадунюшки, самое святое место в Москве. Помолимся. Отче наш, сущий на небесах, да святится имя твое. да приидет царствие твое, да будет воля твоя и на земле, как на небе, хлеб наш насущный дай нам на сей день, и прости нам долги наши, как и мы прощаем должникам нашим, и не введи нас в искушение, но избавь нас от лукавого. Ибо твое есть царство и сила и слава во веки.
ДЕВОЧКА: Аминь. Красиво здесь, и много люда.
МАЛЬЧИК: Матушка, это стольный Кремль?
ДЕВОЧКА: Нет, братец, иль не видишь ты золотые кресты на луковках, а не царские орлы? Знать монастырь это, а не Кремль.
МАЛЬЧИК: Всё ты знаешь, сестрица. А что за красный монастырь?
КРЕСТЬЯНКА: Сей святой монастырь воздвигнут в честь святой Донской иконы, давшей чудодейственную силу русскому воинству на поле Куликовом, где было посечено сто тысяч басурманского войска. Того, кто прикоснётся к этой святыне, никогда не одолеет ворог.
МАЛЬЧИК: Неужто сто тысяч? Поди, врёшь!
ДЕВОЧКА: Бесчисленная тьма тьму-тараканская.
КРЕСТЬЯНКА: Перед сечей крёстный ход с Донской иконой наполнил наши рати божественною силою, и они стали непобедимыми. Москве быть непокорённой, пока стоит целым Донской монастырь.
ДЕВОЧКА: Матушка, тут всегда шумно, иль праздник какой?
Крестьянка прислушивается к народу.
КРЕСТЬЯНКА: Добрые люди говорят, что у самого большого московского барина прибавление, и что барин будет угощать честной народ.
ДЕВОЧКА: Храни Господь барина, его жену и приплод.
МАЛЬЧИК: Угощать народ? А нас?
ДЕВОЧКА: И нас, братец.
МАЛЬЧИК: Неужто и нас угостят? А не прогонят? Уж я набью брюхо!
Выбегают Цыгане, поют и танцуют.
ЦЫГАН: Полюбуйся, красна девица,
Небом ясным, голубым.
В нём увидишь ты, красавица,
Ясну звёздочку одну.
В этой звёздочке красуется
Пламень ясный голубых очей,
В ней небеснаго светила блеск,
В ней я вижу лик священный твой.
Долго ль будешь ты сиять красой?
Золотистая звезда моя,
Долго ль будешь ты томить меня?
Красна девица, душа моя!
Цыганки идут по кругу, тряся плечами и взбивая юбки.
ЦЫГАНКИ: Дайте крылья мне перелётныя,
Дайте волю мне, волю сладкую,
Полечу в страну чужеземную,
К другу милому я украдкою.
Не страшит меня путь томительный,
Я помчусь к нему, где бы не был он.
Чутьём сердца я доберусь к нему,
Я найду его, где б не скрылся он.
В воду кану я, в пламя брошусь я,
Одолею всё, чтоб узреть его.
Отдохну при нём от кручины злой
Разцвету душой от любви его.
Дайте крылья мне перелётныя,
Дайте волю мне, волю сладкую,
Полечу в страну чужеземную,
К другу милому, я украдкою…
Из монастыря выходят гайдуки, ливрейные слуги, отставные инвалиды и мелкие дворяне. Следом в окружении военных, монахов, слуг и собак выходит Орлов.
НАРОД: Кормилец идёт! Наш батюшка Алексей Григорьич... Пади ниц! Это граф Орлов, именинник!.. Батюшке нашему Алексею Григорьичу долгие лета!
ОРЛОВ: Люди православные! Божию милостию супруга моя матушка графинюшка Евдокия Николаевна разрешилась от бремени здоровым дитя женскаго полу. Посему возношу хвалу Господу и каюсь перед вами, добрые люди православные, за тяжкие грехи своя. Прошу вас слёзно простить меня, грешника, за бесчинства, злодеяния и воровство, учинённые не корысти ради, а от худого ума и угождения страстям. Каюсь, люди дорогие, пред вами принародно. Бо творил непотребства не со зла, а из молодечества. Простите меня, лихого злодея, люди, и примите мои угощения. Празднуйте и просите у Отца нашего небеснаго здравия и благополучия супруге моей и новорожденной дщери, крещённой и наречённой святым именем Анна в честь покровительницы нашей Матери Пресвятой Богородицы. Простите меня, честные люди! Гуляйте, православные, и не поминайте меня злым словом.
Орлов встаёт на колени и бьёт лбом на четыре стороны. Гайдуки выкатывают бочки и выбивают из них днища, слуги выносят столы с угощением.
НАРОД: Храни Господи батюшку нашего Алексея Григорьича! Здоровья графинюшке Евдокие Николавне и новорожденной дщери ея Анне Алексеевне!
Орлов идёт в народ и раздаёт золотые и серебряные монеты. Он подходит к Крестьянке.
ОРЛОВ: Здравствуйте, матушка, и да хранит вас Господь. Откуда вы прибыли к нам и куда путь держите?
КРЕСТЬЯНКА: Батюшка Алексей Григорьич, сами мы сирыя богомольцы из села Люткино тверской губернии. Чада мои болезныя, хворыя, и хотим помолиться об их здравии в святых московских местах. Бог вас храни, Алексей Григорьич.
ОРЛОВ: Значит, вы мои людишки?
КРЕСТЬЯНКА: Ваши, ваши мы, истинно так, батюшка родимый Алексей Григорьич. Каждодневно молимся за ваше драгоценное здравие, трижды на день Отче наш, перекрестясь, читаем. Отче наш, сущий на небесах, да святится имя твое, да приидет царствие твое, да будет воля твоя и на земле, как на небе, хлеб наш насущный дай нам на сей день, и прости нам долги наши, как и мы прощаем должникам нашим, и не введи нас в искушение, но избавь нас от лукавого. Ибо твое есть царство и сила и слава во веки.
ОРЛОВ: Аминь, матушка вы моя. Какие места хотите посетить в Москве, ведь здесь несчитано монастырей и церквей, вам их за жизнь не обойти.
КРЕСТЬЯНКА: Ох, батюшка, то не ведомо. Как люди укажут на святое место, так туда мы пойдём бить поклоны.
ОРЛОВ: За рекою-Москвою, в Белом городе у Кремля, на Ивановской горке у соляных заводов, есть стародавний Иоанновский девичий монастырь. Слёзно прошу посетить его, поклониться святым мощам в соборе Иоанна Крестителя и пожертвовать десять золотых червонцев. Вот вам деньги на пожертвование, и один червонец вам и вашим детям. Храни и помогай вам Господь, матушка.
КРЕСТЬЯНКА: Благослави вас Бог, отец вы наш родной и кормилец Алексей Григорьич. Всенепременно сейчас же отправимся туда и поклонимся, и поднесём ваше пожертвование.
ОРЛОВ: Ни в коем случае не упоминайте моё имя, матушка. Передайте деньги настоятельнице игуменье Елисавете от неизвестнаго лица. Храмов в Иоанновском два – большой Соборный в честь Усекновения главы Иоанна Предтечи с двумя приделами в честь Казанской иконы Богоматери и во имя святаго Николая Чудотворца, моего небеснаго покровителя, и во имя праведной Елисаветы, которой хотел бы поклониться и сделать богатые подношения. Но мне, мущине, вход в монастырь заказан, и потому слёзно прошу вас оказать мне милость.
КРЕСТЬЯНКА: Всё сделаю, батюшка вы мой Алексей Григорьич. И помолимся мы, и пожертвуем.
ОРЛОВ: Храни вас Господь, матушка, и ваших деток.
КРЕСТЬЯНКА: Храни и вас Господь, батюшка Алексей Григорьич, вашу супругу и вашу новорождённую дщерь Анну.
Орлов крестит Крестьянку. Она прикладывается к его руке, низко кланяется, крестится на монастырь и выходит. Дети следуют за нею, а Орлов идёт дальше.
ЦЫГАНЕ: Пыль столбом крутится, вьётся
По дороге меж полей,
Вихрем мчится и несётся
Тройка борзая коней.
А ямщик, разгульный малый,
Шапку на ухо надел
И с присвистом разудалый
Песню громкую запел.
Соловьём он заливался
И в дали глуши степной
С песнью русскою сливался
Колокольчик заливной.
Долго, долго пыль крутилась,
Долго песню слышал я,
И от песни сердце билось
Так тревожно у меня.
Тройка мчалась пред горою,
Вдруг ямщик коней сдержал,
Встал, слегка махнул рукою,
Свистнул, гаркнул и пропал.
Только пыль лишь разостлалась
Вдоль по следу ямщика,
Песня смолкла, но осталась
На душе моей тоска.
ЯВЛЕНИЕ ВТОРОЕ
Входят, отряхиваясь от дорожной пыли, Иван и Чимарозо. Иван крестится на купола, кланяется.
ИВАН: Доехали, слава тебе Господи!.. Спасибо вознице, довёз живыми…
(поёт) Саночки, самокаточки,
Они сами катят, сами ехать хотят…
ЧИМАРОЗО: Санта Мадонна! Виво, сонно виво! Я жив!... Вся дорога от Петербурга выложена из мильона ухабов. Больших и маленьких... Словно бы душу вытрясли вместе с чувствами…
ИВАН: Привыкайте к нашим рассейским дорогам, дорогой маэстро. Извините, это не Италия, здесь дороги скатертью не кроют.
ЧИМАРОЗО: Уф... Я ни жив, ни мёртв. И напоследок стукнулся головой на самом зверском ухабе. Звон никак не проходит.
ИВАН: Звон сей не в вашей голове, маэстро, а от монастырских колоколов. Малиновый звон!.. Видно праздник в Москве. Этот город богомольный, здесь каждый день бьют колокола.
Чимарозо ковыряет в ушах и трясёт головой.
ЧИМАРОЗО: Боже, как красиво. Этот звон возносит в небеса. Мы в Кремле?
ИВАН: Это Донской монастырь, святое место для каждого русского человека. Здесь хранится икона, благодаря которой навсегда были изгнаны татары.
ЧИМАРОЗО: Не перестаю удивляться красоте колокольного боя. Надо бы написать оперу с колоколами. Да никак не пишется музыка, не складывается в единый гармонический ряд. Это из-за грехов моих. Было бы болото, а черти найдутся.
ИВАН: Вот прибудем в Иоанновский, там-то вас излечат, маэстро Дементий Иванович. Изгонят дьявола из вас напрочь суровые московские монашки.
ЧИМАРОЗО: А далеко ли осталось, Иван Иванович, до монастыря Джованни Баптисты?
ИВАН: Москва стоит на семи холмах. Видите ли вы вот ту горку за рекою? И подле неё золотые купола? То один из семи холмов Ивановская горка, а на нём святой Иоанновский монастырь, цель нашего путешествия.
ЧИМАРОЗО: Наконец-то! Наконец-то мы совсем рядом! Не медлим ни минуты, Иван Иванович. В путь!
К ним подходит Орлов.
ОРЛОВ: Милости прошу в Москву, гости дорогие. Хлеб-соль вам, путешественники. Вы прибыли к нам в самый счастливый день моей жизни, за что вам низко кланяюсь. Прошу вас отведать угощения в честь моей новорожденной дочери Анны Алексеевны, графини Орловой-Чесменской.
ЧИМАРОЗО: Господи праведный, так вы есть знаменитейший во всём христианском мире адмирал граф Орлов, укротитель турок?
ОРЛОВ: Я есть граф Алексей Орлов собственной персоной и ваш покорный слуга.
ИВАН: Ах, ваше сиятельство, имею честь доставить вам личное письмо от обер-камергера императорскаго двора Шувалова.
ОРЛОВ: От какого Шувалова, милостивый государь? От Александра, Петра или племянника их Ивана?
ИВАН: От Ивана Ивановича, ваша светлость.
Иван подаёт письмо, Орлов читает его.
ИВАН: Имею честь представиться, ваша светлость. Я Иван Шувалов, тенор петербургских императорских театров. Со мною явился капельмейстер ея императорскаго величества Дементий Иванович Чимарозо.
ОРЛОВ: Прошу вас быть моими гостями, милостивые государи. Эй, люди! Стол сюда, питиё и яства!
Слуги и гайдуки вносят стол, лавки и угощения.
ИВАН: Прошу позволения поднять бокал за здоровье вашей бесценной супруги и новорожденной дочери, ваше сиятельство!
ЧИМАРОЗО: Имею честь присоединиться к здравию, ваша светлость.
ОРЛОВ: Слышал о вас, маэстро Чимарозо. Я пью за ваше здравие.
ЧИМАРОЗО: О, мадонна, обо мне? Но ведь я только-только поступил на императорскую службу.
Орлов вынимает из ножен богато украшенный каменьями кортик.
ОРЛОВ: Синьор, прочтите гравировку на клинке.
ЧИМАРОЗО: «Демон зла парит в небесах над нами... Разя молниею невинные души». Что это, ваша светлость, русская молитва?
ОРЛОВ: Прочтите гравировку на другой стороне клинка.
ЧИМАРОЗО: «Во спасение души, счастия и добра... Чимарозину сонату слушай». О, пресвятая Мадонна! Я ничего не понимаю.
ОРЛОВ: Это подарок адмирала Дерибаса. И он велит играть корабельному оркестру вашу Сонату при каждой морской виктории, а их у него было не мало.
ЧИМАРОЗО: О, Боже! Не ожидал я такой славы в далёкой России.
ОРЛОВ: Потому как сия соната спасла жизнь одной русской принцессе и даже принесла ей расположение императрицы. А на меня обрушила весь монарший гнев.
ЧИМАРОЗО: Как так, ваша светлость, дозволите узнать ли?
ОРЛОВ: В России под страхом обвинения в государственной измене запрещено упоминать имя знаемой вами принцессы, но она столь любима и почитаема всеми, что, желая отдать ей должное, но не упоминая её, вокруг лишь насвистывают или напевают именно вашу сонату, именуемую «Сонатою Невинной инокини». А особенно, флотские.
ЧИМАРОЗО: Боже мой, я не знал об этом.
ОРЛОВ: А саму вашу сонату её величество подарила мне на свадьбу, сказав, что при прослушивании её женщины немедля брюхатеют. И это правда – Господь и ваша музыка даровали мне дочь.
ЧИМАРОЗО: Соната ля минор... То была страстная, неуёмная молодость. Начал я весело, но живу в печали.
ОРЛОВ: Да, десять лет прошло. Уплыли годы, словно вешние воды.
ЧИМАРОЗО: Десять лет... Исстрадался я, всё мне опостылело.
ОРЛОВ: Тяжко жить, коль бабушка не ворожит.
ИВАН: Не тужите так, маэстро, у вас всё впереди.
ЧИМАРОЗО: Спасибо, дорогой Иван Иванович. Как я был молод! Как я мечтал. В тот миг, когда представили меня принчипессе Елисавете и её благородному родителю, я увидел истинную красоту. Не лица её, а внутреннего света. Воистину, она мадонна.
ИВАН: Давно она здесь, но за все годы так и не довелось встретиться с ней, хотя, я знаю, она тайно посетила оперу «Дева Солнца», которую синьор Паисиелло посвятил ей.
ЧИМАРОЗО: Посвятил ей? Но ведь её имя запрещено здесь.
ИВАН: Маэстро сказал мне, что сделал это в душе. На титуле же стоит посвящение ея императорскому величеству.
ЧИМАРОЗО: Я часто вспоминаю принчипессу, но, признаться, не могу написать чего-то, достойного посвящения её милости.
ОРЛОВ: Не горюйте, маэстро. В Петербурге вы найдёте вдохновение. Такой прекрасный город. Не зря именуется Северной Пальмирой. Ах, как прекрасны белые ночи... Италиянские архитекторы возвели бесчисленные дворцы, парки и проспекты в строгом, благородном духе классицизма. Стоят шпалерами домы, италианския хоромы.
ЧИМАРОЗО: Это мне ведомо, ваша светлость, ведь живу я в шуваловском палаццо на Италианской. Вот только, боюсь я русского мороза. Мне даже страшно представить глыбы льда вокруг.
ИВАН: Маэстро Паисиелло все свои меха и шубы оставил вам, Дементий Иванович. Мороза не стоит бояться, в мороз лишь язык не высовывай, чтоб не отвалился. Он, мороз, бодрит и веселит душу. Вы будете восхищены катаниями на тройках по льду Невы.
ОРЛОВ: Я вам, батюшка Иван Иванович, пришлю беговые дрожки да борзого рысака Громобоя. Коль живёте вы на Италианской, то станете зимним королём Фонтанки. Порысачите со свистом от Летнего сада до Коломны.
ЧИМАРОЗО: Не могу представить это. А вдруг лёд треснет, и окажуся в смертельно ледяной воде? Ведь вмиг промёрзну насквозь!
ИВАН: Это преувеличение, маэстро, это миф о русском морозе.
ЧИМАРОЗО: Совсем нет, Иван Иванович. Маэстро Паисиелло предупреждал меня о том, что зимой в лютый мороз на улицах русские жгут костры, и надо быстро бежать от одного к другому, чтобы не свалиться замертво на полпути от обледенения!
ОРЛОВ: О наш мороз! Именно он делает русских такими непонятными для вас, жителей юга. Вот, к примеру, возьмём его светлость оберкамергера Шувалова. Ум его сильнее моего богатырства. Он и в карты банк сорвёт, и в опере царя споёт.
ЧИМАРОЗО: Его высокопревосходительство мне как родитель. Он так милостив, так внимателен, и был так щедр ко мне и ко всем вокруг в Неаполе. На Капри он принимал художников, съезжающихся в Неаполь со всего мира, и покровительствовал им. Но не так, как лорд Гамильтон, скупающий итальянское искусство и вывозящий бесценные полотна в Англию, а способствуя расцвету живописных искусств. Он открыл новые имена, и щедро. Именно с неслыханной щедростью поддерживая молодых художников.
ОРЛОВ: За его вежливой и услужливой обходительностью скрывается государственный деятель, пекущийся о расцвете своего народа. Ведь Шувалов основатель и первый президент русской Академии художеств.
ЧИМАРОЗО: Что вы говорите?
ИВАН: Раскрою вам тайну, маэстро. Её императорское величество была столь счастлива рождением дочери, что соизволила осуществить самую затаённую мечту оберкамегера Шувалова…
ОРЛОВ: Да-да, ведь именно тогда он основал первый русский университет. Московский!
ЧИМАРОЗО: Вот как? Не удивительно, что принчипесса столь милостива и образована.
ОРЛОВ: Ходят слухи, что покойная императрица подарила ему сей университет в честь рождения дочери. Воистину, царский подарок! Подымем же тост за тех, кто печётся не о собственном благополучии, а о процветании искусств и знаний. Таковых вы, маэстро Чимарозо, во множестве встретите в Петербурге.
ИВАН: Главное – вы найдёте у нас вдохновение, маэсто. В Петербурге его будет в избытке.
ЧИМАРОЗО: Да-да, истинно так. Там маэстро Паисиелло написал лучшую оперу, которую хотел бы передать в руки принчипессы Елисаветы. Возможно, нам удастся свидеться с нею. Вот она.
Чимарозо достаёт из саквояжа толстую стопку рукописного текста, обёрнутую в китайский шёлк.
ЧИМАРОЗО: Он не хочет публиковать оперу до того, пока милостивый взгляд нашей принчипессы не коснётся этих страниц. Коль доведётся нам свидеться с нею, то следует мне передать ей с заверениями глубочайшего почтения к ней. Эта опера заветная, и очень дорога ему.
ОРЛОВ: «Нина, или От любви с ума сшедшее творение»... Значит, вы направляетесь в Иоанновский монастырь?
ИВАН: Да, и сиё было непросто организовать. Мой батюшка с огромным трудом и слёзными просьбами добился от ея величества этого посещения.
ОРЛОВ: Вы сын Шуваловский?
ИВАН: Имею честь быть таковым, ваша светлость, хоть недостоин.
ОРЛОВ: Значит, вы брат страстотерпицы Елисаветы, инокини Ивановского монастыря?
ИВАН: Прошу вас не говорить так, ваша светлость, ибо недостоин.
ОРЛОВ: А о чём сия опера? Признаться, я больше люблю вёртких, словно змеи, цыганок, чем толстых примадонн.
ЧИМАРОЗО: Опера сия о бедной девушке-пейзанке, потерявшей любимого и оттого сошедшей с ума, а затем обретшей его вновь и чудесно исцелившейся силою любви.
ОРЛОВ: Я могу оставить себе оперу, как когда-то вашу детородную сонату?
ЧИМАРОЗО: Никак нет, ваше сиятельство. Но синьор Шувалов может её спеть.
ИВАН: Мне нравится каватина героя, который грустит от разлуки с любимой. Слушайте.
Здесь то Нина повседневно,
Здесь прекрасно отдыхать.
Здесь печаль её терзает,
Здесь вздыхает в ней любовь.
Тихой луг пустой душистый
Меня ваш вид терзает
Весь мне вид напоминает
Так бывал щасливым я.
Здесь сидела Нина,
Но что я чувствую в крови
Но что мой дух стеснился?
О небо! Или здесь святилище любви?
Прости могуща моё ты заблужденье
Пробуди нещастным свой поправ.
Скончай ты двух сердец мученье
Всё сильней любовь!
Зажги светильник животворной
Пусть побледнетвует просвет
И мне драгую возрати.
ОРЛОВ: Да… Здесь дитя не родится, а, скорее, ноги протянет. Слишком жалобно, не по мне сиё.
ЧИМАРОЗО: В том-то и дело, ваша светлость, что это трагедия, а не комедия. А что было дальше с...
ОРЛОВ: С кем, со мною?
ЧИМАРОЗО: Нет, ваша светлость. Что случилось с самозваной авантюрьерой?
ОРЛОВ: С блудницей? Она утонула. Уж хотел утопить её в Атлантике, да пожалел, но Господь по-своему решил.
ЧИМАРОЗО: Она утонула? Неужели была помилована, освобождена и погибла на пути в Европу?
ОРЛОВ: Ах, совсем нет, маэстро. Воровку заключили в подземный каземат самой страшной крепости для особо опасных преступников, и погибла она там, в застенке, в наводнение.
ЧИМАРОЗО: Боже мой, святая Мадонна. Крепость та в далёкой Сиберии?
ИВАН: Совсем нет, маэстро, крепость как раз стоит через реку Неву прямо напротив императорского дворца. Помните ли золотой шпиль за Невой?.. В то великое наводнение всех преступников спасли из воды и некоторых даже тут же помиловали, но к решётке каземата самозванки никто не посмел притронуться. Лишь крепостной комендант стоял у её двери до самого последнего мига, дабы убедиться в её смерти и о том составить рапорт. За то своё усердие был он по-царски награждён и назначен комендантом дальнего гарнизона.
ЧИМАРОЗО: Ужасная смерть. А у нас ходили слухи о том, что её насильно отдали в суровый монастырь в Сиберии, дабы до последнего дня отмаливала свои грехи, а скрыли там под тартарским именем Дара... Нет, Тара... Бара...
ИВАН: Наверное под именем принцессы Таракановой? У вас всё напутали, маэстро. Впрочем, это явно по наущению русских. Эта тайна должна быть похоронена в путанице самых противоречивых сведений. И даже истинная Елисавета по своему желанию укрылась в московском монастыре под именем Таракановой.
ЧИМАРОЗО: А под каким же именем погибла самозванка?
ИВАН: Под именем принцессы Таракановой.
ЧИМАРОЗО: Святая Мадонна. Как-то странно и запутанно.
ОРЛОВ: Вы слишком взволновались, маэстро. А судьба самозванки это такая печаль, по какой печалиться не стоит.
ИВАН: Поверьте, маэстро, русские знают, что делают. Через сто лет никто не сможет отличить правды от вымысла. И...
ЧИМАРОЗО: Ваша светлость, и я десять лет молился, чтобы именно наша принчипесса была жива, а утонула та, другая. Прошу вас, синьоры, держать в тайне то, что синьор Паисиелло написал свою лучшую оперу именно о ней. Пусть считают, что сюжет о безумной героине нынче в большой моде.
ИВАН: Возможно, сегодня мы увидим нашу праведную Августу. Не хотите ли вы, ваша светлость, что-то передать ей?
ОРЛОВ: Нет, Иван Иванович, ни в коем случае. Всё прошло. Всё минуло. Как вешние воды. Эх, учился я читать да писать, а научился лишь петь и плясать. Эй, цыгане!
Их окружают Цыгане. Под их пение Орлов танцует.
ЦЫГАНЕ: Мне всё равно, страдать иль наслаждаться,
К страданьям я привык давно.
Готов и плакать и смеяться,
Мне всё равно! Мне всё равно.
Готов я плакать и смеяться,
Мне всё равно! Мне всё равно.
Мне всё равно, враги ли мне найдутся,
Я к клеветам привык давно.
Пускай бранят, пускай смеются,
Мне всё равно, мне всё равно.
Мне всё равно, сердечная ль награда,
Любовь забыта мной давно,
Меня не любят, и не надо,
Мне всё равно.
Мне всё равно, мне не страшна могила,
Со смертью свыкся я давно,
Жизнь для меня давно постыла,
Мне всё равно, мне всё равно.
Занавес опускается.
ЯВЛЕНИЕ ТРЕТЬЕ
Москва. Подворье Иоанно-Предтеченского девичьего монастыря. На заднике белеет собор Иоанна Предтечи с ослепительно золотым куполом. В левом углу в стену вмурована железная клетка с надписью «Мучительница и душегубица», в которой на всеобщее обозрение навечно заточена Салтычиха. Она с рычанием бросается на посетителей монастыря. Сторож пикой отгоняет её вглубь клетки. В разгаре воскресная ярмарка, торговля происходит через крохотные отверстия в монастырской стене. Шитьё монахинь бойко расходится, покупательницы поют.
Бабий хор Ивановской нитяной ярмарки
Салтычиха, Балтычиха,
И Покровская дьячиха,
Власьевна, Герасимовна,
Дмитриевна, Васильевна,
Саввишна, давишня барышня.
А у нас пироги
Горячи, горячи,
С рыбкой, с вязичкой,
С говядиной, с яичком.
Пожалуйте, у нас для вас
В самый раз.
В нашей лавке
Атлас, и канифас,
Ситцы с полуситцами,
Шпильки и булавки,
И чирьи, бородавки.
Салтычиха, Балтычиха,
Покровская дьячиха,
Власьевна, Герасимовна,
Дмитриевна, Васильевна,
Саввишна, давишня барышня.
Заходите, покупайте,
На товары налетайте.
Появляется Крестьянка с детьми.
КРЕСТЬЯНКА: Красиво здесь, любо. Чуете, какая разливается благодать? Это монастырские насельницы трудами да молитвами Господу угождают.
МАЛЬЧИК: Маманя, я есть хочу.
КРЕСТЬЯНКА: Не гневи Господа в таком месте страстями чревоугодия, сынок. Ведь ты же давеча у Донского монастыря целый пирог с зайчатиной умял.
ДЕВОЧКА: Матушка, ему в брюхо еда проваливается как в яму. Всё мало.
МАЛЬЧИК: Что ты, дура, понимаешь? Ведь с утра двадцать вёрст оттопал, а ты на возу сидела.
КРЕСТЬЯНКА: Не богохульствуй в намоленом месте. Ну-ка, положим земной поклон святым угодникам.
Они крестятся с поклонами.
МАЛЬЧИК: Перекрестился, а есть пуще прежнего захотелось. Маманя, ну дай хоть краюшку.
КРЕСТЬЯНКА: Грех живот набивать здесь. Ты лучше молись.
МАЛЬЧИК: Молюсь я, маманя, а перед глазами корка хлеба стоит.
ДЕВОЧКА: Матушка, пожалейте вы его, Христа ради. Ведь не отстанет.
МАЛЬЧИК: Самую малость, маманя. Чуть-чуть.
КРЕСТЬЯНКА: А если святые сестры увидят? Ведь стыд-то будет. Прости мя, Господи.
МАЛЬЧИК: А я незаметно. Вот вам святой крест.
ДЕВОЧКА: Матушка, он не отстанет от вас. И в кого такой прожорливый уродился?
МАЛЬЧИК: Ну, ты, дура! У меня живот сводит.
Крестьянка осеняет себя знамением и суёт руку в котомку.
КРЕСТЬЯНКА: За ради святого мученика Иоанна Чудотворца даю тебе краюшку хлебушка. Но чтобы никто не видел. Прости, Господи, за грехи неразумное дитяте.
ДЕВОЧКА: Матушка, а кто эта страшная старуха, что рычит, аки дикий зверь?
КРЕСТЬЯНКА: Тише ты, глупая! Люди говорят, что это царская дочка.
ДЕВОЧКА: Царская? Матушка, неправда то. Ведь страшная, злая и толстая, как бочка дёгтя.
КРЕСТЬЯНКА: Замолчи, глупое дитя, не богохульствуй! Кроткая праведная царевна это, дочь блаженной памяти императрицы Елисавет Петровны. Взяла она на себя все грехи родительские и наши. А их столь много, что Господь лишил её человеческого облика. Такой её тяжкий крест. Страдает она за всех нас с вами, искупает наши прегрешения. Помолимся за неё, нашего невинного ангела.
Крестьянка с дочерью низко кланяются Салтычихе, а мальчик подбегает к клетке.
МАЛЬЧИК: Моя царевна, праведный чистый ангел! Верни Господь тебе красоту и человеческий облик!
Салтычиха вырывает у него хлеб и пожирает, издавая жуткие звуки. Выбегает Сторож и колет Салтычиху пикой. Бьёт колокол, и подворье пустеет. Сторож выталкивает Крестьянку, но она упирается.
Входит Игуменья, поворачивается к собору, низко кланяется и осеняет себя крестом.
ИГУМЕНЬЯ: Спасти мир пришедшаго во плоти Христа Бога благовестил еси и сущим во аде, якоже бо денница, предходящая солнцу, осветил еси во тьме и сени смертней седящих. Отонюдуже вскоре Господем изведен был еси со всеми от века праведными, поя ему, яко избавителю и победителю смерти: Аллилуиа.
КРЕСТЬЯНКА: Матушка игуменья, мир вам. Смиренно прошу вашего благословения и хочу сделать пожертвование монастырю.
ИГУМЕНЬЯ: Храни вас Господь, добрая душа, дочерь Божия. Здесь десять золотых червонцев. От чьего имени записать сей богатый дар?
КРЕСТЬЯНКА: Матушка, пожертвование сделано его сиятельством батюшкой графом Орловым Алексеем Григорьичем от имени неизвестнаго ему лица. Так он сам повелел передать вам и слёзно просил вас помолиться за него самого перед праведной Елисаветою, покровительницею вашей обители.
ИГУМЕНЬЯ: Прости вас Всевышний за упоминание сего безбожнаго имяни в святом месте. Анафема ему. Тьфу.
КРЕСТЬЯНКА: Безбожнаго? Матушка игуменья, сегодня наш барин, словно грешник, на коленях покаялся перед московским людом в честь рождения дочери своей, наречённой Анной. Посему просил он и вашего прощения и милости.
ИГУМЕНЬЯ: Господь велик, он простит. Что с вашими детьми?
КРЕСТЬЯНКА: У дочери моей сильные головные боли, а сынок, моя надежда и отрада, припадочный. Спасите их, матушка, Христа ради, коли можете.
Игуменья выходит и появляется с золотым обручём. Она поочерёдно возлагает его на головы детей и читает святую молитву.
ИГУМЕНЬЯ: Сей венец святого мученика Иоанна Чудотворца снимает головные боли и изгоняет видения. Словес Твоих ради святых прощение даждь ми Владыко и длины всех грехов отпусти и жизни причастника мя сотвори с всеми Святыми оугождьшими ти от века и ныне и присно в векы веком. Аминь.
ДЕВОЧКА: Матушка, в голове прояснилось! Я вижу пресвятую Богородицу, склонившуюся над обезглавленным Иоанном! Я вижу святое чудо, матушка! Ведь она такая живая, и слёзы её чистые, как жемчуг, капают и звенят, как жемчуг.
МАЛЬЧИК: Маманя, и я излечился! А царевна превратилась в красавицу! Храни её Господи!
КРЕСТЬЯНКА: Земной поклон вам, матушка, за излечение непутёвых чад. Господь храни вашу обитель.
ИГУМЕНЬЯ: Дочери вашей явилось видение, и потому должна она остаться при нас послушницей Божией. А сами вы с чадом можете остаться на неделю в гостевом доме при приюте для сирот.
ДЕВОЧКА: Благословите же меня, матушка, на подвиг послушания. Даю обет отмолить прегрешения раба Божьего Алексея Григорьича ежедневными, ежечасными, ежеминутными молитвами перед образами мученика Иоанна Чудотворца и пресвятой Елисаветы.
КРЕСТЬЯНКА: Благослови тебя Господи, чадо моё. Аминь.
Сторож выводит Крестьянку с детьми.
Игуменья кланяется на собор и осеняет себя крестом, затем выходит и через мгновение появляется в сопровождении Августы.
АВГУСТА: Благочестивая матушка Елисавета, храни Господь вас и всех насельниц и инокинь и прихожан благочестивых.
ИГУМЕНЬЯ: Дочь моя Досифея, ея величество земная владыка Екатерина дщерь Алексеевна дозволила тебе, сестра, свидеться с мирянами, но свидание сиё должно остаться в строжайшей тайне. Прости, Господи, грехи наши.
Игуменья кланяется соборному кресту и выходит.
АВГУСТА: Ах ты ж, Господь милосердный, услышал ты мои молитвы. Как не батюшка мой любезный вспомнил о своей грешной дочери и простил её прегрешения?
Августа поворачивается к собору и осеняет себя крестом.
Входят Иван и Чимарозо и опускаются перед Августой на колени. Не глядя на них, она крестит обоих.
ИВАН: Благочестивая сестрица Досифея, наконец-то нам высочайше дозволено посетить вас, помолиться о вашем здравии и получить из ваших рук отпущение мирских грехов наших. Я Иоанн, ваш старший брат.
АВГУСТА: Брат Иоанн, а где же батюшка, что с ним? Почему он не вспомнит грешную дочь? Или он нездоров?
ИВАН: Слава Всевышнему, досточтимый родитель наш в добром здравии изволит пребывать. Государыня не дозволяет ему покинуть столицу, велит ему на театре играть вместе с другими боярами и сановниками. Ещё ему вменено играть с государыней в карты кажду ночь перед сном. Но наш батюшка не оставляет своих ежедневных постоянных богоугодных усилий в помощи бедным, слабым и увечным, ежечасно возводя к небесам свои молитвы и о вашем, моя любимая сестрица, здравии.
АВГУСТА: Ах, брат, грешна я, и боюсь, что мои грехи...
ИВАН: Да что вы, сестрица Досифея! Нет на свете существа благочестивее вас.
Августа в первый раз поднимает взгляд.
АВГУСТА: Как вы смеете так говорить, братец? Говорит в вас гордыня, а не благочестие. Господь по силе крест налагает, а мои силы самые убогия, а грехи тяжкия.
Иван благоговейно приникает к её руке.
ИВАН: Сестрица, простите меня! Ах как я мечтал всю жизнь встретиться с вами. Сорок лет уж мне, любимая сестрица, а вас вижу в первый раз.
АВГУСТА: Пути Всевышнего неисповедимы, брат Иоанн. Молюсь я за вас и за нашего родителя денно и нощно, за ваше здравие и благополучие. И дабы грех миновал ваши души. Жив Господь, живы и мы будем. Он велик и милостив.
ИВАН: Аминь. Сестрица, известный вам италианский маэстро Паисиелло написал в вашу честь оперу «Дева Солнца», и когда я пел в сей опере героя Пизарро, то видел напротив себя ваш благочестивый лик. Ах, как это было прекрасно!
АВГУСТА: Мирское это. Пение должно идти от сердца, а не из горла, брат Иоанн. Посему молчите, не впускайте нечистого в стены обители упоминаниями лицедейских страстей.
ИВАН: Совсем не мирское, а вечное. Ибо когда пою творения Паисиелло, то душа и сердце мои наполняются добрым светом. А особенно в «Деве Солнца».
АВГУСТА: Мирское это, братец, и богопротивное. Дева Солнца была язычницей, и за свои грехи была приговорена к жертвоприношению такими же язычниками, нехристями-басурманами. Вера спасает. Вера животворит.
ЧИМАРОЗО: Значит, то правда, что вы, достопочтенная сестра, тайно посетили паисиеллову оперу, коль знаете, о чём она?
АВГУСТА: Человек предполагает, а Господь располагает. Он един знает истину.
ИВАН: Маэстро Чимарозо такоже желает припасть к вашей руке, сестрица. Может быть, вы помните такого?
АВГУСТА: Как же не помнить брата Дементия, невольного соучастника моего прегрешения и от того пострадавшего?
Августа подаёт руку Чимарозе, тот с благоговением прикладывается к ней.
ЧИМАРОЗО: Совсем не пострадал я, а был осенён небесной благодатью. Грация челеста!..
АВГУСТА: Господь с вами, брат Дементий. Как вы, и как вам сочиняется?
ЧИМАРОЗО: Не могу я писать музыку, сестра Досифея. Мучим я сильными головными болями с разными жуткими видениями. То последствие страшной истории, случившейся со мною в вашем присутствии десять лет назад.
АВГУСТА: Я вас вмиг излечу, брат Дементий. Господь милостив ко всем.
Августа выходит и возвращается с золотым терновым венцом, который возлагает на голову преклонённого Чимарозы.
АВГУСТА: Сей венец святого мученика Иоанна Чудотворца снимает головные боли и изгоняет видения. Словес Твоих ради святых прощение даждь ми Владыко и длегы всех грехов отпусти и жизни причастника мя сотвори с всеми святыми оугождьшими ти от века и ныне и присно в векы веком. Аминь.
ЧИМАРОЗО: Принчипесса! Боль как рукой сняло. Вы святая!
АВГУСТА: Как вы смеете меня так именовать? Тише, брат Дементий, или вас сейчас же выведут за ворота. Или не выведут, а закуют в цепи.
Она бросает короткий взгляд на беснующуюся Салтычиху и осеняет себя крестом. Чимарозо с оторопью смотрит на Салтычиху и беспрерывно быстро и мелко крестится.
ЧИМАРОЗО: Боже и все святые! O Vergine benedetta, dal cuore puro e immacolato, tu che sei la Madre senza peccato del nostro Signore, tu che sei la speranza dei disperati e dei peccatori, noi ti lodiamo…
АВГУСТА: Аминь… Жизнь людская упорядочена Всевышним, и мирские страсти должны быть усмирены для его угождения... Благодарни суще недостойнии раби твои, Господи, и твоих великих благодеяниих на нас бывших, славяще Тя хвалим, благословим, благодарим, поем и величаем твое благоутробие, и рабски любовию вопием Ти: благодетелю спасе наш, слава Тебе.
Августа крестится, Иван следует её примеру. Чимарозо беспрестанно крестится, не в силах отвести взгляда от Салтычихи.
ЧИМАРОЗО: Страсти какие адовы... Будто бы из-под дантова пера...
АВГУСТА: Праведнии возрадуются, а грешнии восплачутся, тогда никтоже возможет помощи нам, но дела наши осудят нас, темже прежде конца покайся от злых дел твоих.
ИВАН и ЧИМАРОЗО: Аминь.
Августа осеняет их, шепча про себя святую молитву.
ЧИМАРОЗО: Стремился я припасть к вашим стопам не для горьких воспоминаний, а по просьбе почитающего вас за вашу чистоту и святость известного вам маэстро Паисиелло, который сотворил необыкновенную оперу, дань всем молодым влюбленным, потерявшимся, но благодаря чистому и светлому чувству, вновь воскресшим для взаимного почитания. Сию заветную оперу он просит вас благословить и, тем самым, вдохнуть в неё жизненную силу, правду и свет.
Чимарозо достаёт из-под плаща манускрипт и передаёт Августе. Она разворачивает свёрток и перелистывает страницы.
АВГУСТА: «Нина, или От любви с умасшедшая творение»…
Как придёт любезный мой
К Нине горестной – больной
И весна опять придёт.
Расцветут опять цветы...
АВГУСТА: Прости мя, милостивый Господь, это о больной девице. Мирское это. Коль больна она, приведите, и я, с позволения Всевышнего, возложу на неё золотой обруч Крестителя и излечу от беспамятства.
Августа крестится и возвращает оперу. Чимарозо не в силах сдержаться.
ЧИМАРОЗО: Принчипесса! Ведь эта опера о вас.
Внезапно Салтычиха кричит визгливым голосом.
САЛТЫЧИХА: Мяса!.. Мяса!.. Кровушки хочу! Девок таскать за волосы да бить кнутом повелеваю, чтобы шевелились, и языки вырывать, чтобы не болтали...
Августа крестится, а Иван и Чимарозо замирают в ужасе. Выбегает Сторож и колет пикой узницу. Салтычиха рычит, словно зверь, и пытается ухватить пику. Неслышно входит Игуменья.
ИГУМЕНЬЯ: Сестра Досифея, время акафиста.
Игуменья выходит, унося венец Крестителя.
АВГУСТА: Пусть хранит вас милостивый Господь. Брат мой Иоанн, скажите батюшке, что здесь я счастлива, более счастлива, чем вдали от родины на заморском берегу, что душа моя здесь наполнена тихим и спокойным просветлением, и молюсь я за вас всех, родных мне и близких.
ИВАН: Сестрица, батюшка наш всё же исхлопотал отставку. Я прибыл распорядиться о расширении дома на Покровке. Он хочет упокоиться рядом с вами. Ибо простить себе не может того, что ваша жизнь сложилась столь тяжко и столь несправедливо.
АВГУСТА: Я счастлива, брат мой. Здесь моя судьба, здесь моя обитель. Так и передайте дорогому моему родителю. Прошу я прощения у него за все мирские тревоги, принесённые мною в годы моего беспечного девичества, за все грехи мои.
Занавес опускается, скрывая Августу, стоящих перед нею на коленях Ивана и Чимарозу, держащего под мышкой манускрипт паисиелловой оперы, и беснующуюся в клетке Салтычиху.
ЯВЛЕНИЕ ЧЕТВЁРТОЕ
Ночь. Келья Августы с большой изразцовой печью с лежанкой. Всюду образы, в углу портрет императрицы Елисаветы Петровны. Августа сидит на низком стульчике и вышивает на пяльцах, подле неё Иоанна вяжет носок.
АВГУСТА: Старая моя голубка, ты вяжешь лучшие на Москве носки. В воскресенье на нитяном рынке отдай сиротам. И не вздумай брать с них денег.
ИОАННА: Ты о чём, Досифеюшка? Какие носки, коль снова этот нечестивец явился. Чур, дьявол рогатый!
Августа вздрагивает и оглядывается, осеняя себя и келью.
АВГУСТА: О ком ты, нянюшка? Как ты напугала меня упоминанием нечистого. Свят, свят, свят. Очисти меня, Всевышний.
ИОАННА: Об этом Чимарозо с аморозой, будь он трижды неладен. Как бы снова вас страсти не обуяли.
Иоанна истово крестится.
АВГУСТА: Чимарозо с аморозой? Нянюшка моя, какая же ты выдумщица.
ИОАННА: Чего же здесь, матушка, выдумывать-то? Всё как по писанному. Явился чичероне, спел песню, сыграл на дудочке свою дьявольскую музыку, и всё. Дело сделано! Изыди, сатана.
АВГУСТА: Да что же ты, нянюшка, снова меня пытаешь? Утихомирились страсти давно, слава тебе Господи, всё травой-муравой поросло.
ИОАННА: Ну-ка, посмотрите на меня своими кроткими лазоревыми очами, матушка.
Августа откладывает пяльцы и обнимает Иоанну.
АВГУСТА: Ну как, что ты видишь в них, старая?
ИОАННА: Ах вы, голубка моя! Вижу только благодать. Глаза ваши, словно небо – терем Божий, а в них мерцают звёзды – то окошки, в которые ангелы смотрят.
А АВГУСТА: Какая ты выдумщица, Иоанна. Спустись-ка на землю, милая. Ты лучше расскажи мне о старине.
ИОАННА: Чего рассказывать-то? В старине я римской веры была. Кабы не вы, душа моя, так и именовалась бы не Иоанной, а Джованной.
АВГУСТА: Так и расскажи, нянюшка, о тех днях, когда ты была девицею Джованной.
ИОАННА: Бог с вами, Досифеюшка. Намоленое это место, и вспоминать здесь надо лишь богоугодные дела.
АВГУСТА: Да разве ты в молодости только святотатствами занималась?
ИОАННА: Всякое бывало, жить надо было. Ведь любой зверь по нужде линяет: в холод космат, а летом стрижен.
АВГУСТА: А ты расскажи, няня, как на причастии.
ИОАННА: Вы бы, матушка, лучше рассказали, как встретились с государыней.
АВГУСТА: Рассказывала уже много раз.
ИОАННА: Расскажите ещё раз, ведь ночь длинная. А потом и я о своих грехах вспомню.
АВГУСТА: Ну так слушай в сотый раз, старая… Когда батюшка, мой страж и хранитель, повинился государыне в моём бедственном положении, то мы с ужасом ожидали, что государыня прогневается, и гнев её будет ужасен. Но того не случилось.
Ты помнишь, как под видом купца прибыл на Капри корабль «Ростислав» со спрятанными в трюмах заряженными пушками, как нас приняли на борт чёрной ночью, в страшную бурю, и как встретил нас князь Долгорукой с повелением государыни не выходить на палубу до самого Кронштадта?
Ты помнишь, моя старая голубка, как в адмиральской каюте обняла меня матушка игуменья Иоанновского монастыря Елисавета, исполнявшая приказ государыни приготовить меня к пострижению? Страшен был этот морской поход ей, кроткой служительнице Господа, боялась она, что океанские чудища проглотят корабль и утащат в пучину невинные души, но молитвы и сострадание к моей падшей душе превозмогли ея страх и ужас. Ведь сама она явилась на Божий свет в ту самую ночь, когда безвозвратно сгорел Иоанновский монастырь, и мать её погибла в огне, ибо выгорела и обуглилась вся округа. Вырастили её бесприютные сёстры, нашедшие кров в пещерах на Иоанновской горе да в приютах для бедных на Варварке, и жила она лишь Христовым подаянием, но с любовью к Отцу небесному и благодарностью добрым людям, пока моя матушка не решила восстановить обитель в честь моего рождения. Потому благочестивая матушка Елисавета встретила меня со слезами благодарности Господу и горячими молитвами о благополучном возвращении моём на родную землю.
Ты помнишь, старая моя подруга, как в Бискайе жестокий ураган неделю трепал, словно щепку, наш утлый корабль, как ты умирала в каютах, а мне же князь Долгорукой дозволил подняться наверх, чтобы встретить погибель лицом к Господу? Меня с игуменьей Елисаветой крепко привязали к мачте, дабы не унесли нас чудовищные волны. И когда море несло нас на камни и казалось, что конец неминуем, вознесла я молитвы Господу, и было мне видение. Ярко вспыхнули холодным белым огнём кончики мачт, с треском раскололись небеса, и матушка моя, государыня Елисавета Петровна, вся в белом, словно прекрасный ангел, ведомая под руки самим Крестителем, явилась моим очам, повинилась за грехи свои и вознесла молитву за весь православный люд, а затем изрекла мне свою родительскую волю. Должна я, уцелев в жестокой буре, своею благочестивой и праведной жизнью сотворить молитвенный подвиг. И вмиг погас огонь на мачтах, спал ветер, морские воды стихли, ярко воссияло солнце, победив мрак и рассеяв тучи.
ИОАННА: Ах, матушка Досифеюшка, я чуть не отдала душу Господу. Ведь та буря была послана во искупление тысячи моих прегрешений, а не вашего единственного.
АВГУСТА: Господь с тобою, Иоанна. И ради миллиона твоих мелких грехов Всевышний не стал бы вздымать целый океан. Ты слушай дальше, моя старая подруга.
ИОАННА: Господь храни память вашей родительницы. Продолжайте, Досифеюшка.
АВГУСТА: В следующий раз я увидела небо лишь в российских водах. Мы проходили таинственный остров Тютерс, и, дабы угодить и сделать мне приятное, князь Долгорукой послал матросиков нарвать цветов. Ах, как милы были те скромные полевые ромашки! Запах родной стороны – того лишена я была все долгие годы. А через неделю, не заходя в Кронштадт, «Ростислав» вошёл в Неву и бросил якорь прямо напротив Зимнего. Задолго до этого обывателям было настрого запрещено выходить на набережную, а все окна на Неву велено было держать зашторенными. Потому тишь да благодать разливались на столицей. Не звонили колокола, не плыли по реке барки, не толпился вдоль набережных люд. Даже птицы, казалось, исполняли волю государыни, затаившись в своих гнёздах. «Здесь заключена причина ваших несчастий», сказал Долгорукой, указав перстом на Петропавловскую крепость. Мы простояли на якоре весь долгий, томительный день, и лишь в полночь я была доставлена в Зимний, безлюдный, словно бы вымерший.
ИОАННА: Я пребывала в страхе, ибо казалось всем, что вас неминуемо навечно заточат в крепость. Целую ночь весь экипаж на верхней палубе истово молился за ваше благополучие, Досифеюшка. Вы бы видели тех матросов, облачённых в белые формёнки, певших «Отче наш». Коротка молитва, да помогает. Любили они вас и почитали за святую.
АВГУСТА: Ну и скажешь ты, нянюшка моя, соврёшь и не моргнёшь. Какая же я святая, коль торчал у меня живот, являя честному миру мой позор? Без чувств, без дыхания предстала перед государыней. К удивлению, она встретила меня как родную дочь. Не позволила приложиться к её руке, а сама обняла меня и облобызала.
«Богомольная ты девица?», спросила она. Как есть, богомольная, отвечала я. Ну так молись перед этими образами, доставленными из всех столичных соборов. Молись не за себя, а за всю царскую фамилию. Молись, чтобы жизнь государства российского не была сотрясаема беспорядками, молись за единство народа и за веру нашу. Ведь столько горя, страданий и крови принёс пугачёвский бунт. Поляки и иные враги государства подбили его, безродного казака, назваться императором Петром Третьим, и потому пошёл за ним неграмотный народ. Тот бунт расшатал устои государственные. Ибо одновременно султан начал войну на юге. Китай подбил миллион калмыков подняться и покинуть наши границы. А за пределами государства начали появляться самозванки, взявшие моё имя, дочери императрицы Елисаветы, и самой опасной была польская шпионка княжна Волдомирская и королева Голкондская.
«Твоё имя она взяла», сказала государыня. Долго, до самого утра мы беседовали наедине. Греха в моём любовном несчастии государыня не видела, ибо все мы женщины едины в желании тепла и ласки. Но должна я – и в том мой первейший долг перед Господом – воспрепятствовать использованию имени моего врагами государства. Решено было пустить в народе легенду о том, что тайно похищена я флотом по велению государыни, но на переходе морем корабль погиб. Потому, прости Господи и упокой души погибших, был разбит на скалах близ Тулона 66-пушечный флагманский корабль «Слава России», а в числе одиннадцати утонувших несчастных душ указана безымянная персона женскаго пола, взятая на борт на Капри, в судовом журнале записанная под именем А***.
ИОАННА: И всё равно слухами земля полнится. Давеча была бита кнутом в посаде Пучеже Костромской губернии некая Варвара Петровна Назарова, называвшая себя дочерью императрицы Елисаветы по имени Аркадия, и выслана в края без адреса, где живут только дикие звери. И в Казани такоже объявилась княжна-инокиня Лисавета, и ещё одна в Уфе, а другие в Нижнем и в Екатеринбурге.
АВГУСТА: То, няня, совсем не покусительницы на устои государства, а лишь несчастные юродивые да блаженные, мучимые видениями, о коих государыня говорила жалеючи. Потому, чтобы пресечь их появление, снова и снова пускаются слухи о моей погибели. Будто бы окормлена я поляками, не через еду, а некими новомодными химическими опытами, которым хотела обучиться. Будто бы умерла от нужды где-то в глубине России, разодрав в кровь лицо, дабы не быть узнанной, и отправившись нищенствовать. Много разных слухов, спаси Господь тех, кто им верит. Вот и всё обо мне, всё как на духу, словно перед исповедником. Теперь твоя очередь, рассказывай.
ИОАННА: А про аморозин клавесин?
АВГУСТА: Спросила меня государыня и о «Сонате в честь юной русской принчипессы», и затем мы вместе играли её. Обещала она непременно пригласить Чимарозо, а клавесин хотела послать мне в келию. Да, Господи, зачем он здесь? Ведь музыка должна звучать в душе, в сердце, и играть её должны на золотых трубах безгрешные ангелы, а не человеки.
ИОАННА: Бог с ними, с клавесином и аморозою. Вы ещё про портрет расскажите.
АВГУСТА: Про какой портрет?
ИОАННА: Известно, про какой. Про портрет вашей благоверной матушки работы знаменитого парижского мастера Луиджи Тока, списанный с неё в самый благословенный день вашего рождения!
АВГУСТА: Мой любимый портрет матушки… Государыня повелела его сжечь, чтобы уничтожить связь между мною и матушкой. Но ведь как сжечь? Ведь это единственное, что зримо связывает меня с миром.
Августа становится на колени перед портретом Елисаветы Петровны.
АВГУСТА: От всего я отреклась, всё оставила за дверьми святой обители. Лик матушки мне словно икона. Смотрю я на него, и открывается мне моя жизнь, но не прошлая, грешная, а будущая, вечная и светлая. С каждым днём я ближе к Господу и к его милостивой благодати. Одного хочу я, одного желаю – пройти свой путь до конца с честью и с верою.
ИОАННА: Ах, простите меня, истинная вы праведница.
АВГУСТА: Господь милостив, он всех простит. Твоя очередь исповедоваться, старая. Рассказывай, Иоанна. Или велю читать «Отче наш» сто по сто раз.
ИОАННА: Эх, матушка, что же рассказать мне, коли наша жизнь столь разная, что вы и не поймёте меня. Это приезжие богатые гости восхищаются красотою Неаполя и окружающей натуры, а мы, городская беднота, лишь благословляем нашего покровителя святого Януария, да гордимся босоногим Мазанеллой, имя которого запрещено произносить вслух, наподобие маркиза Пугачёва, прости меня Господи. Да вот ещё на моём веку Везувий дважды страшно извергался, покрывая окрестности огненной каменной лавою. После первого из них я потеряла родителей и была отдана в монастырский приют, который был разрушен вторым извержением с ужаснейшим преисподним землесотрясением. И хоть к тому времени я была уже бойкой девицей и прислуживала в домах богатых иностранцев, но страшно тогда было. Небеса покрылись мраком от пепла, гром и молния разили и нечестивцев, и люд кроткий и праведный... Ах, как страшно мне это вспоминать! Не приведи Господь больше так грешить.
АВГУСТА: Расскажи тогда, милая, о праздниках.
ИОАННА: У знати и богатых в Неаполе каждый день праздник. И в будни, и в воскресенье небо для них голубое, да Кратер лазурный, да дворцы беломраморные. Тишь да гладь, да Божественная благодать. Нас не будет, а канцонетты вечно так и будут воспевать мою родину.
АВГУСТА: Истинно, что в Неаполе искусства процветают, а художники италиянские ценятся по свету превыше всех?
ИОАННА: Так и есть, Досифеюшка. Неаполь – это пуп изящных искусств, а все наши артисты выходцы из народа. Богатые считают, что были бы деньги, а красоту они купят. Но не было, нет и никогда не будет среди истинных художников ни единого барина. Вот мы, неаполитанцы, любим Сальваторе Розу.
АВГУСТА: Пречудесный Роза! Батюшка мой приобрёл несколько его картин и передал в Эрмитаж.
ИОАННА: Роза не только писал картины, но и чистую поэзию. Вспоминая розину светлую память, я всегда твержу его короткий стих о грусти:
Dolce pace del cor mio,
Dove sei? chi t'ha rubato?
Dimmi al men qual fato rio?
Fuor del sen ti discacciт?
Quando uscisti dal mio petto,
Ove andasti? entro qual seno?
Torna a me, che alcun diletto
Senza te goder non so...
АВГУСТА: Прекраснейший стих. Это о музыке! (Повторяет эхом.) О, сладкий мир моего сердца... Где ты? Кем ты похищен?..
Иоанна преклоняет колени, Августа следует её примеру.
ИОАННА: Da che uscii dalla cuna
Non ha tregua nи fine il duolo mio,
Ricordati, Fortuna,
Che son nel mondo e son di carne anch'io.
Venni solo alla vita
Per stentar e patir, sudar da cane;
E tra pena infinita
Speme non ho d'assicurarmi un pane.
Per me solo si vede
Scuro il ciel, sordo il mar, secca la terra:
Ov'io di pace ho fede
Colа porta il gran diavolo la guerra...
АВГУСТА: Красота неаполитанского неба порождает мир и покой в душе и сердце... Но находясь в раю, мы стремимся получить больше, чем Господь дарует нас своею милостью И сделав единый шаг ради удовлетворения сиюминутного, мы навечно лишаемся его благоволения... Как прав поэт!
Они часто крестятся.
ИОАННА: Матушка Досифеюшка, не казните себя, всё было предопределено небесами. Ведь мы вот здесь, в Иоанновском монастыре, где безгрешные монахини свои молитвенные труды посвящают страданиям Крестителя, злостно убиенного стараниями Саломии. Знаешь ли ты, матушка, как небеса отмстили ей за святотатство и дурной нрав?
АВГУСТА: Не знаю я того, Иоанна, ибо молитвы посвящаю праведному страстотерпцу, а не его палачам.
ИОАННА: Царство Ирода было разгромлено, а злодейка Саломия принуждена скитаться, дабы сохранить свою ничтожную жизнь. И бежала она лютою зимою, гонимая беспощадными сластолюбивыми врагами, желавшими насытиться прелестями ея беспутными, по льду реки Сикорис. И треснул под нею сей чистый лёд, и провалилась она в чёрную стылую воду, ибо всевышний присудил её к охлаждению пагубных страстей.
АВГУСТА: Блудница утонула?
ИОАННА: Это было бы лёгкой карой. Прежде стылый лёд сомкнулся вкруг её прекрасной точёной шеи, и Саломия повисла в воде, дрыгая ногами, как плясала она когда-то на земле. Наконец, лёд острыми краями своими отсёк главу грешницы. Тело её, столь вожделённое всеми, скрылось под водой, а гонителям досталась лишь прекрасная голова. И на мёртвых алых губах было обещание наслаждения, но в потухшем взгляде читался приговор тем, кто греховные страсти свои ставит превыше всего. Так свершился суд Божий. Есть грех, прощаемый грешнику. Есть грех, за который жестокая кара неминуема.
АВГУСТА: Господи праведный, прости меня, ведь мой крест понять мою матушку и отмолить всё то, что свершила она по неосторожности и неопытности.
ИОАННА: Голубка, знаю я, как тяжко тебе было сдерживать свои страсти, когда вокруг было столь много сластолюбивых итальянцев.
АВГУСТА: Нет, нянюшка. Могла я удержаться от греха, и совсем не итальянец то был, а другой...
ИОАННА: Граф Орлов? Так ведь ты оставалась с ним наедине лишь на пять минут. Как сиё возможно-то? Ведь не Богородица ты, а грешница, прости мя Боже.
АВГУСТА: Всё в воле Всевышнего.
ИОАННА: Вот! Это книги ваши, проклятые, которыми вы скрашивали своё уединение. Вы забывались, читаючи, и повторяли вслух свои девичьи мечтания. Мужчины, авторы сих романов, пишут их для уловления женских душ, а особливо неокрепших девичьих.
АВГУСТА: Какие мужчины? Каких душ?
ИОАННА: Безгрешных душ! Не отцветших, не опавших, не загубленных.
АВГУСТА: Господи, матушка ты моя... Не пойму я тебя.
ИОАННА: Алина, Ангелина, Селина, Нанина, Корина, Клементина, Розалина, Фьоринтина. Не было им числа, героиням ваших книг.
АВГУСТА: Моих книг? Или жизни... Была ли Алина безгрешной героиней? Увы!
ИОАННА: Вот и вы, моя голубка, стали падшей героиней романа Августиною. Августиной! Царственной! Слыханное ли дело?
АВГУСТА: Алина... Августина...
ИОАННА: Нечистый в образе ликующего героя является мечтательным девицам и вливает в их ушки сладкий яд своих речей...
АВГУСТА: Генерал Сенфар сошёл с корабля на берег... Адмирал Орлов сошёл с корабля на берег...
ИОАННА: Музыка и книга должны обращать человека к Господу, к красоте истинного и Божественного.
АВГУСТА: И пала Алина в его объятия... И пала Августина в его объятия...
ИОАННА: И только тогда душа наполняется истинным ликованием!
АВГУСТА: И обрела Алина желанное женское счастье... А Августина позабыла своё предназначение и утратила благодать...
ИОАННА: Тебя, Господи, хвалим!
АВГУСТА: Что есть человек? Он ничтожный червь перед ликом Всевышнего.
ИОАННА: Мертворождение вашего августейшего младенца императорских кровей было знаком неудовольствия Божьего. Но грех ваш от того, что не по любови то было, а лишь из любопытства, следствия мирских соблазнов. Ведь последняя вы истинно романовых кровей, и посланы вы миру во искупление всему роду. На вас закончилось древнее царство, и зачалась новая империя.
АВГУСТА: Тебя, Господи, за то смиренно хвалим!
Обе затворницы страстно молятся.
ЯВЛЕНИЕ ПЯТОЕ
Сцена сумасшествия. Раздаётся музыка Паисиелло. Августа словно во сне сжимает портрет матери. Вспоминая утерянную любовь, Августа играет со старинным персидским перстнем с большим алым рубином.
АВГУСТА: Как придёт любезный мой!
К Августине горестной – больной
И весна опять придёт.
Расцветут опять цветы.
Но любезный мой нейдёт,
Нет его... Увы! Нет... Нет.
Если б в дальней стороне
Воздохнул он обо мне,
Тоб запели птички вновь
Нашу радость и любовь.
Голос друга моего...
Слышу я?.. Его... Его...
Мой чувствительный супруг!
Милой истинной мой друг!
Тронут он тоской моей
Возвращается ко мне.
Тише... Он меня зовёт...
Он... Ах! Нет... Увы! Нет... Нет...
Занавес опускается.
ЯВЛЕНИЕ ШЕСТОЕ
Раздаются ружейные выстрелы. На авансцену выходит Орлов.
ОРЛОВ: Всемилостивый Господь, она умерла! Супруга моя раба Божия Евдокия, родив девочку, покинула земную юдоль, скончавшись в нечеловеческих страданиях. Смерть сия безгрешнаго и невиннаго существа лежит на мне, ибо много зла принёс я людям своею гордынею. Всё и вся давалось мне легко, а непокорных заставлял я силою. Бил я турка-ворога, брал крепости и жёг корабли, и в том была честь и слава мне, воителю и защитнику отечества. Слава моя вознесла меня до небес, но тщеславие низвергло на землю, под ноги самого презренного существа. Смелостию и отвагою, рука об руку с братьями, расчистили орлы Орловы путь к престолу Екатерине. Уловив её желание, предал я смерти императора, за что удостоился больших милостей. По велению Екатерины вывез я в Германию единственную Романову, бывшею тогда в самом юном возрасте. По велению императрицы Екатерины пленил я самозванку, и встретил её – цесаревну Елисавету, уже выросшую и набравшей красоты. Исполнил я долг перед государыней Екатериной, но потерял честь перед любимой Елисаветою. И оставаясь здесь, в Москве, я предавал Елисавету, сохраняя верность Екатерине. За то она, Екатерина, даровала мне в супруги тихую девицу Евдокию. Тихую, преданную и ласковую. Свыкся я с нею, а затем прикипел сердцем. Долго не могла моя Душечка понести, но однажды вспомнили мы о сонате чимарозиной, сыграли и – о, чудо – через музыку Господь тут же услышал нас. Но не дано семейному счастию сбыться во всей полноте, ибо старые грехи в рай не пустили.
Орлов смотрит в небо.
Вот она, Ворон-царица. Будь ты проклята, злыдня!
Орлов стреляет.
Нет, не убить мне её, злодейку. Это злая тень Самозванки вороною-судьбою кружит надо мною, взывая о мести за обман. Но ведь обман тот был богоугоден! А не прощён мне иной обман – безгрешной цесаревны. Ведь навечно заточена она из-за меня. И ведь как это случается – плод Самозванки совсем не родился, ребёнок Елисаветы отнят от безгрешной родительницы и скрыт, а дитя моё от законной супруги осталось сиротой при живом отце. Потому кружит над Орлом Ворон-царица, потому нет мне ни счастия, нет ни упокоя.
Орлов снова целится и стреляет. Затем, терзаемый воспоминаниями об утерянной любви. он роняет ружьё, встаёт на колени и поёт каватину.
Здесь Августа повседневно,
Здесь прекрасно отдыхать.
Здесь печаль её терзает,
Здесь вздыхает в ней любовь.
Тихой луг пустой душистый
Меня ваш вид терзает
Весь мне вид напоминает
Так бывал щасливым я.
Здесь сидела Евдокия,
Но что я чувствую в крови,
Но что мой дух стеснился?
О небо! Или здесь святилище любви?
Прости могуща моё ты заблужденье
Пробуди нещастным свой поправ.
Скончай ты двух сердец мученье
Всё сильней любовь!
Зажги светильник животворной
Пусть побледнетвует просвет
И мне драгую возврати…
КОНЕЦ ПЬЕСЫ
26 мая – 4 июня 2012 года. Амстердам.
Вторая редакция 30 января 2020 года. Санкт-Петербург.