Цецен Балакаев
Две Елисаветы, или Соната ля минор
Историческая драма в трёх действиях с прологом и эпилогом
Продолжение, часть 5
ЯВЛЕНИЕ ШЕСТОЕ
Через четыре месяца. Царские покои в Коломенском. Екатерина, в золотом платье и с Андреевской лентой через плечо, разбирает бумаги. Евдокия играет на клавесине.
ЕКАТЕРИНА: Ты что играешь, милая? Иль зубы болят? Так я позову зубодёра. Он завсегда за дверью дежурит.
ЕВДОКИЯ: Простите, матушка Екатерина Алексеевна. Это новая модная парижская ария.
ЕКАТЕРИНА: Это кто же к нам из Парижу заявился? Почему не доложено?
ЕВДОКИЯ: Вовсе не из Парижу, ваше величество. Ваш новый придворный капельмейстер Паисиелло очень услужлив. Он и снабдил меня сей чудесной музыкой.
ЕКАТЕРИНА: Италианец Паисиелло?
ЕВДОКИЯ: Так точно, ваше величество. Иван Иванович Паисиелло. Прекрасна его музыка.
ЕКАТЕРИНА: Ну так играй же музыку, а не страдай. И спой.
ЕВДОКИЯ: «Алина, царица Голкондская».
В одной стране с тобою,
Пастушкою простою
Родилась я на свете
Пятнадцати быв лет,
Любовь я презирала
И... вдруг скучать всем стала,
Бежала пастухов,
Скрывалась в глушь лесов,
Но видела везде любовь...
ЕКАТЕРИНА: Так и знала, что в твоей прелестной головке лишь амуры кружатся.
ЕВДОКИЯ: Так ведь это опера, ваше величество.
ЕКАТЕРИНА: Именно что опера. Опера есть музыка величественная, и должна воспевать высокие чувства, а не пастушеские пасторали. А выписала сего Паисиелло для переложения на музыку царских деяний. Ведь воспел он подвиги Александра Македонского, и потому повелела я ему основать у нас новую традицию пения на театрах о славе российской земли. О Минине с Пожарским, о святом князе русской земли Александре Невском. Вот послушай, что такое героическая опера!
(поёт) Геройством надуваясь,
И славою прельщаясь,
Лоб спрячу под шишак;
Надену рыцарски доспехи,
И сильной мой кулак
В бою доставит мне успехи.
Для богатырских дел.
Я много думал и потел;
Хотя же стал я храбр недавно,
Но будет имя славно;
Пойду я бодр теперь и горд,
На вест, на зюйд, на ост и норд...
ЕВДОКИЯ: С вами, ваше императорское величество, никто не сравнится! Вы затмеваете любого!
ЕКАТЕРИНА: То-то же. Мы изволили пригласить маэстро из Неаполя Ивана Ивановича Паисиелло для написания для наших театров героических опер не хуже моего «Косометовича».
ЕВДОКИЯ: Не извольте гневаться на меня, матушка Екатерина Алексеевна. Арию я выпросила у Ивана Ивановича токмо лишь спеть перед московской роднёй. Ведь ждали здесь меня, и следовало показать им, чему обучилась в Северной Пальмире.
ЕКАТЕРИНА: А как твои бабки поживают? Не грешат ли, старые? Ведь твоя бабка Прасковья урождённая Милославская?
ЕВДОКИЯ: Точно так, матушка. Кроме неё все нарышкинские старушки. Живут не тужат, ваше величество, и об вашем здравии земные поклоны кладут.
ЕКАТЕРИНА: Небось, целыми днями молятся, да жрут, да сплетничают.
ЕВДОКИЯ: Ничего не поделаешь, матушка Екатерина Алексеевна, ведь Москва же.
ЕКАТЕРИНА: А о чём сплетничают?
ЕВДОКИЯ: О его светлости графе Алексее Григорьевиче. Говорят, что связался он в неметчине со страшной злою колдуньей, и что та опоила его дьявольским снадобьем, и он сейчас неспособен по мужеской части. И потому не любимыми своими игрищами занят, а целыми днями ворон стреляет. Палит из пистолета и ружья прямо по маковкам Донского монастыря. Бабки шепчутся, что должон он пристрелить самую главную Ворон-царицу, и тогда спадут с него дьявольские чары, и он опять забренчит на своей гитаре в угождение женскаму полу.
ЕКАТЕРИНА: Верно, верно бабки московские говорят. И откуда всё знают-то?
ЕВДОКИЯ: Бабка Прасковья Борисовна то в Рождественской церкви слышала. Пришла со службы и беспрестанно крестится. Чур меня, чур злое вороньё, приговаривая.
ЕКАТЕРИНА: Рождества пресвятой Богородицы Зачатьевского монастыря, ведь там она поклоны кладёт? Ну и Москва, старая богомольная столица. Ведь коль не нагрешат бабки, так замаливать нечего. А сама-то что думаешь об Орлове, милая?
ЕВДОКИЯ: Я-то, матушка? Я думаю, что страшный он. Аки библейский зверь.
ЕКАТЕРИНА: Это граф Орлов страшный? Да он первый красавец империи.
ЕВДОКИЯ: Вот и я говорю, матушка, – первый он красавец, и потому страшный. Приснилось мне, что не ворон он стреляет, а младенцев, и по ночам пожирает их. В глазах его пламень, а шрам на лбу есть печать нечистого. Страшно мне, матушка государыня, жутко мне. Почто Господь посылает мне такие сны?
ЕКАТЕРИНА: Ну и дура, вот так дура. Шрам потому, что он воин, а не баба. И сны твои такие потому, что кровь бурлит, пора тебе замуж, да рожать младенцев. Пошла бы за него? Ведь Алехан холостяк, а тебе самая пора – ты девка в самом соку. Империи воины нужны, защитники.
ЕВДОКИЯ: Замуж за Алексея Григорьевича? Упаси меня, Господи, ведь я сразу со страха помру насмерть. Пощадите меня, матушка Екатерина Алексеевна, не губите мою молодость.
Евдокия падает на колени и крестится на угол с образами.
ЕКАТЕРИНА: Дура ты, милая моя. Поёшь о пастушках, в голове только любовь, о счастии мечтаешь. А как знатный жених явился, так помирать собралась. Поди прочь, поостынь, ополоснись холодной водой. И позови канцлера.
Евдокия выходит. Тихо появляется Панин с большой папкой под мышкой.
ЕКАТЕРИНА: Есть новости? Что о самозваной блуднице?
ПАНИН: От фельдмаршала Голицына о ней рапорт, ваше величество. От канцлера Шувалова письмо. Орлов третий день ждёт высочайшей аудиенции. Адмирал Грейг умоляет отпустить его к флоту. Говорит он, что не может жить в Москве. Ему морской качки не хватает, на суше спотыкается, словно старый конь.
ЕКАТЕРИНА: Орлов пьянствует?
ПАНИН: Пьёт в чёрную, устраивает кулачные бои на лугу и стреляет ворон вокруг Донского монастыря. Обыватель опасается проезжать мимо его дома в Шаболовской слободе.
ЕКАТЕРИНА: Что так?
ПАНИН: Плачется, что вы, матушка, его до руки не допускаете. Пьёт и палит беспрерывно.
ЕКАТЕРИНА: Ну что ж, пусть ещё поплачется. Авось, перестреляет вороньё московское, всё же дело нам угодное. Коль подстрелит Ворон-царицу, так набить тушку соломой и послать в кунсткамеру. А Самуила Карловича Грейга отпустить, назначив комендантом Кронштадта. Давеча он развеселил меня, рассказав, как самозванка возвела лейтенанта Рибаса в адмиралы и назначила на Кронштадт, пожелав заточить меня в Кронштадте. Экая неслыханная наглость. Передай ещё Грейгу, что как только вернусь в Пальмиру, так самолично буду в Кронштадте. Пусть готовит угощение на пушечной палубе.
ПАНИН: Слушаюсь, ваше величество. А лейтенанта Рибаса тоже следует наградить. Он отличился преданностью, отчаянной ловкостью и дьявольской изобретательностью, ваше величество. Во всех донесениях и рапортах так и отмечено: он дьявол в человечьем обличии. Одно слово – гишпанец. Имя у него громовое: Хозе! Потому никак не могу подобрать достойное отчество.
ЕКАТЕРИНА: Хозе! Какое-то иезуитство… Никита Иванович, велю присвоить ему звание капитана, записать Осипом… Осипом Михайловичем Дерибасом и женить на русской дворянке. В средиземноморскую эскадру не отпускать, а послать на юг к Румянцеву. Против турок нужны изобретатели, а особливо гишпанския дьяволы. Осип – тоже звучит дьявольски!... Где рапорт Голицына?
Панин подаёт бумаги, Екатерина читает его.
ПАНИН: Курьер за полночь прибыл, будить вас не стали. Пленницу Грейг сдал фельдмаршалу князю Голицыну по предъявления вашего именного повеления. Из Кронштадта она ночью тайно доставлена на императорской яхте в Алексеевский равелин Петропавловской крепости. Голицын прислал рапорт о первом допросе самозванки от 26 мая. Имя так и не назвала. Откуда родом тоже неясно.
ЕКАТЕРИНА: Безумная!.. Безумная. Эта воровка продолжает играть свою комедию. Нагло подписалась Елисаветой. Пиши князю Голицыну. (Диктует.)
«Передайте пленнице, что она может облегчить свою участь одною лишь безусловною откровенностию и также совершенным отказом от разыгрываемой ею доселе безумной комедии, в продолжение которой она вторично осмелилась подписаться Елисаветой. Примите в отношении к ней надлежащие меры строгости, чтобы наконец её образумить, потому что наглость письма её ко мне выходит из всяких возможных пределов». Написал?
ПАНИН: Да-с, матушка, написал.
ЕКАТЕРИНА: Припиши от себя, чтобы отобрали все предметы, которыми она может себе навредить, и отправь. Что ещё о ней?
ПАНИН: Фельдмаршал передал ей книги. По-русски она не разумеет. По-аглицки, французски, немецки и польски читает легко. По-персидски прочесть не смогла, хоть уверяет, что бегло говорит на всех восточных языках.
ЕКАТЕРИНА: Значит, Голицын уличил её во лжи?
ПАНИН: Никак нет, матушка. Фельдмаршалу она сказала, что книга написана столь безграмотно, что понять её она не в состоянии и что автор книги самозванец и лгун. А книга та есть «Аль-Коран» аравлянина Магомета.
ЕКАТЕРИНА: Знамо, нахалка. И как Магомет не покарал её? Не иначе, как воровка служит нечистому... Пусть медикусы осмотрят её, должны быть знаки абракадабры на теле.
ПАНИН: Уже сделано, ваше величество. Кожа чистая, без абракадабры, и нежная, словно шёлк. Ваш личный лейб-медик Роджерсон шепнул на ухо, что её тело ангельское, нечеловечье.
ЕКАТЕРИНА: Неужто Иван Самойлович так расчувствовался? Не верю, что он тоже пал под её чарами. Впрочем, он англичанин, а их вера не тверда. Велю пытать Роджерсона.
ПАНИН: Да как же это, матушка родная? Ведь ваше драгоценное здравие лишь в его руцех. Потому Роджерсону лучше доверять по-прежнему. Бог даст, падут чары, коль поскорее избавиться от злодейки.
ЕКАТЕРИНА: Ты верно говоришь, Никита Иванович. Она злодейка! Где ни появится, там сразу смута, предательство и разврат. Всё о ней донёс на сегодня?
ПАНИН: Никак нет, матушка. Сия злодейка просит доставить ей клавесин.
ЕКАТЕРИНА: Что?.. Клавесин?.. Господи, да для чего ей клавесин в Алексеевском равелине? Ведь в холодном каземате одни крысы ей сотоварищи. Поди, здоровые грызуны, словно боровы, и музыке не обучены.
Панин достаёт из папки нотный манускрипт.
ПАНИН: Воровка имеет намерение играть сонату.
ЕКАТЕРИНА: Она совсем рехнулась. «Соната ля минор. Прекраснейшей из прекраснейших, сверкающей Полярной звезде, юной русской принчипессе Елисавете. Маэстро Чимарозо». Это кто таков сей Чимарозо?
ПАНИН: Начинающий неаполитанский композитор двадцати пяти лет от роду, автор двух комических опер.
ЕКАТЕРИНА: Ещё один любитель тайных заговоров и дворцовых переворотов? Чей он протеже? Арестован ли?
ПАНИН: Он невиновен, ваше величество. Если позволите, то о нём чуть позже.
Екатерина откладывает сонату в сторону.
ЕКАТЕРИНА: Что ещё о подлой обманщице?
ПАНИН: Фельдмаршал доносит, что воровка беременная.
ЕКАТЕРИНА: С этой любительницы удовольствий станется. Известно, от кого?
ПАНИН: Она сама уверяет, что от графа Алексея Григорьевича Орлова.
ЕКАТЕРИНА: Да ну? Горазда она врать, был бы слушатель.
ПАНИН: Утверждает, что понести могла лишь по большой любви, и что до Орлова никого не любила, а лишь баловалась. И что провела она с ним лишь одну ночь.
ЕКАТЕРИНА: Да... Орлов мастер на такие дела. Плодит, кобель, направо и налево, а мне расхлёбывать.
ПАНИН: Это не самая большая новость, ваше величество.
ЕКАТЕРИНА: Ну что там ещё напридумала эта безумная? Надоело уже слушать её капризы. Грейгу следовало бы утопить её в Атлантике. Якорь на шею, да в пучину.
ПАНИН: Новость, матушка моя, от нашего италианского посланника Ивана Ивановича Шувалова.
ЕКАТЕРИНА: От кого? О самозванке от Шувалова? Это что-то новое, ведь вроде давно уже всё написал. Ну, обрадуй меня, Никита Иванович.
ПАНИН: Любезной Иван Иванович пишет, что недоглядел, и вверенная его попечению благодетельная девица Августа Драганова беременная.
ЕКАТЕРИНА: Что?.. Что ты сказал, подлый? Кто посмел? Заговор против меня? Всех, всех велю удавить. Всех на дыбу. В Сибирь!..
Екатерина бьёт Панина по лицу, тот роняет папку и со страхом мнётся с ноги на ногу.
ПАНИН: Шувалов пишет, что сия праведная девица призналась ему, что провела одну ночь с графом Алексеем Григорьевичем. Вернее, не ночь, а лишь полчаса.
ЕКАТЕРИНА: С Алеханом?
ПАНИН: Увы...
Панин осторожно поднимает папку, кашляет в кулак.
ЕКАТЕРИНА: Казнить Орлова. Немедленно! И вели притащить всех братьев, пусть любуются.
ПАНИН: Матушка... Да как же это возможно? За что же казнить Орлова? Ведь Алексея Григорьевича по-царски наградить следует. Надо бы лишь выбрать момент, когда он ворон перестреляет да немножко протрезвеет.
ЕКАТЕРИНА: Наградить? Да ты в своём уме, Никита Иванович? Где письмо от Шувалова? (Берёт письмо и читает.) Ты сам читал это?
ПАНИН: Да, матушка... Прочитал и пролил не одну горькую слезу.
ЕКАТЕРИНА: Иван Иванович просит простить её. Но ведь как простить? Господь с нею, с безумной самозванкой и её подлым плодом, можно удавить обоих, да и дело с концом. Но это известие! Ведь теперь дитя это, царских кровей, носимое дочерью блаженной памяти императрицы Елисаветы Петровны, нежданно и негаданно становится на пути российского престолонаследия. Что повелите сделать с этим сюрпризом?..
ПАНИН: К письму Шувалова приложено обстоятельное собственноручное письмо от девицы Драгановой.
Панин подаёт письмо, которое Екатерина внимательно читает.
ЕКАТЕРИНА: Удивительно. Ни единого слова об Орлове. А просит за маэстро Чимарозу. Вот послушай. «Ваше императорское величество, в захваченных бумагах самозваной особы должна находиться пиеса авторства неаполитанского маэстро Доменико Чимарозо с посланием к юной русской принцессе Елисавете. Пиеса эта была посвящена лично мне моим педагогом музыки маэстро Чимарозою, каковую я своею собственной рукою и по своей инициативе переслала вышеупомянутой преступной особе, дабы ввести её в заблуждение и, через означенного маэстро Чимарозо, быть в курсе происходящих злодейств и творимого беззакония в кругу этой особы. Для удостоверения истинности моих слов отсылаю вам оригинальный манускрипт сонаты, писанный рукою самого маэстро Чимарозы, и прошу вас не считать сего маэстро Чимарозу врагом российского престола. Более того, осмеливаюсь рекомендовать вам этого композитора музыки для службы в санкт-петербургских театрах и при дворе, дабы наполнить их божественными звуками его сочинений».
ПАНИН: Вы спрашивали о сём Чимарозе, ваше величество. Наш посланник князь Дмитрий Михайлович Голицын написал из Вены, что сей подающий надежды маэстро неаполитанских театров Чимарозо настолько хорош, что ваш конфидент князь Эстерхази изволил заказать ему тридцать увеселительных опер для музицирования в своём венском палаццо. По рекомендации имперского придворного композитора Гайдена, самого что ни есть великого сочинителя музыки во всей Европе.
ЕКАТЕРИНА: Где пиеса сего Чимарозы?
Панин достаёт из папки сонату.
ПАНИН: Вот она, ваше величество.
ЕКАТЕРИНА: «Соната ля минор. Прекраснейшей из прекраснейших, сверкающей Полярной звезде, юной русской принчипессе Елисавете»… Гм, Никита Иванович, ты играешь на клавесине?
Панин машет руками.
ПАНИН: Господь с вами, матушка. Чай, не скоморох я, а столбовой дворянин. Чур меня.
ЕКАТЕРИНА: Ничего вы не можете. Бездельники и белоручки! Всё приходится делать самой.
Екатерина подходит к клавесину и играет, затем спрашивает.
ЕКАТЕРИНА: Что скажешь о пиесе, Никита Иванович?
ПАНИН: Пиеса как пиеса, матушка.
ЕКАТЕРИНА: Господин канцлер, ты дурак. Тебе медведь на ухо наступил. О любви эта пиеса! О великой трагической любви. И, обрати внимание, именно о любви женской. Истинный глас сердца, мучимого любовью. Клянусь Господом, они обе понесли от Орлова, сыграв эту пиесу. Сыграли её, затем у них сладко закружилась головушка, и тут как тут подвернулся наш герой, и они понесли. Подкрался, изверг, в минуту сердечной тоски и обрюхатил.
ПАНИН: Быть такого не может!
ЕКАТЕРИНА: Ты чего глаза выпучил, господин канцлер? Дай Господи, теперь и я понесу нонешней ночью.
Екатерина весело смеётся.
ПАНИН: Да уж, куда вам, матушка моя, чай вы не девица уже.
ЕКАТЕРИНА: Вот посмотрим поутру – девица или нет. Коль понесу я вторым наследником, так осыплю сего Чимарозу алмазными и золотыми розами с головы до ног. Велю непременно пригласить его. Немедленно пиши ему письмо в Неаполь!
ПАНИН: Так ведь приглашён уже знаменитый неаполитанец Паисиелло. Будет как-то неловко, матушка моя.
ЕКАТЕРИНА: Ну так пригласите его после Паисиелло. Душа раскрывается от чимарозиной музыки Ах!.. Какая красота. Ну впрямь самый раз вызвать сейчас этого кобеля Орлова.
ПАНИН: Матушка, вы не дочитали письмо девицы Драгановой.
ЕКАТЕРИНА: Дочитала. Просит простить её. Написала, что всегда мечтала укрыться здесь, в Москве, в Китай-городе, в дорогом её сердцу Иоанновском монастыре, а теперь, зная свою страшную вину, просит простить её, дозволив стать простой инокиней. Ах ты ж, Боже... Бабоньки мы, бабоньки. Такова уж наша судьба, отвечать за ваши мужеские игрища.
ПАНИН: Что же ответить Шувалову?
ЕКАТЕРИНА: Господин канцлер, слушай меня внимательно и запоминай, а записывать сиё не следует.
ПАНИН: Я вас слушаю и запоминаю.
ЕКАТЕРИНА: Вы лично головой отвечаете за исполнение моего повеления. Отошлите воровке клавесин, пусть музицирует в удовольствие, коль так приспичило. И сонату отошлите. И проследите, чтобы она не родила. Больше про её беременность мне не упоминать. И чтобы слухов не было.
Екатерина бросает под ноги Панину манускрипт.
ПАНИН: Слушаюсь, ваше величество.
ЕКАТЕРИНА: Повелеваю, чтобы о беременности девицы Драгановой также не было известно. Строжайшая государственная тайна. Бить нещадно кнутом, вырвать язык любому, кто о сём разносить будет, и сослать туда, где только дикий зверь живёт.
ПАНИН: Слушаюсь, ваше величество. А как быть с ея благородным дитём?
ЕКАТЕРИНА: Ребенка её царских кровей после родов немедленно отобрать, а самой объявить, что родился мёртвым. Буде ребёнок родится мужеского полу, то доставить его в Петербург и записать в гвардию под фамилией Тараканов.
ПАНИН: А имя, ваше величество?
ЕКАТЕРИНА: Имя? Пусть будет Иваном, как дед его, а отчество дай своё. Иван Никитич Тараканов! И звание немедля присвоить: сержант!
ПАНИН: Слушаюсь, ваше величество.
ЕКАТЕРИНА: А буде уродится ребёнок женского пола, то тогда воспитать в Смольном, а по достижении возраста замуж не выдавать, а послать в самую строгую обитель.
ПАНИН: В какую, матушка?
ЕКАТЕРИНА: В московский Иоанновский, куда же ещё. Чай строже нет на Руси богоугодного заведения. Ведь Елисавета Петровна, на свои средства восстановив монастырь после пожара 1748 года, повелела быть монастырю наистрожайшим и за то подарила ему два пуда червонного золота и алмазный наперсный крест настоятельнице игуменье Елене.
ПАНИН: А как назвать изволите повелеть, коль прибыток буде девочкой?
ЕКАТЕРИНА: Елисаветою! Как бабку и мать её. И настрого пресечь любую возможность общения с мужеским полом, от самого рождения и до гробовой доски. Ведь кровь у неё бурлить будет царскими страстями. Исключить сиё на корню, напрочь. Ты всё уразумел, Никита Иванович?
ПАНИН: Так точно, матушка. Слушаюсь и повинуюсь.
ЕКАТЕРИНА: Таким образом, я смогу исполнить мечту девицы Драгановой, доставившей столько хлопот мне. После сообщения о смерти новорожденного объявить ей моё прощение и высочайшее дозволение постричься в Иоанно-Предтеченском монастыре. Хоть за морем теплее, а у нас светлее. И проследи, чтобы инокиня с дочерью там не сообщались и друг о друге не ведали. Сейчас в Иоанновском служит игуменья Елизавета. Пошли ей золотой оклад с каменьями на соборную икону Иоанна Чудотворца, средства на открытие приюта для грудных сирот и моё повеление самолично принять Драганову.
ПАНИН: Слушаюсь, ваше императорское величество. Это всё?
ЕКАТЕРИНА: Нет не всё. Повелеваю тебе завтра же начать учиться игре на клавесине и куртуазному пению. Вменить композитору Паисиелло обязанность дважды в неделю обучать вас, балбесов, оперным премудростям. Всех придворных и сенат. А гвардию, пожалуй, не стоит, чтобы не взбунтовались молодцы.
ПАНИН: Пощади, матушка Екатерина Алексеевна! Стар я и слаб умишком, ни клавесина, ни пения не осилю.
ЕКАТЕРИНА: Ты слушай, господин канцлер, ибо я ещё не закончила. Отозвать из Италии Шувалова и поручить открыть при моём дворе театр. Из придворных! Трагедии и комедии давать раз в месяц в моих покоях, а не заграницей. Самого Шувалова назначаю на роли благородных отцов и государственных мужей, а остальным бездельникам-боярам амплуа распределит придворный пиит Сумароков.
ПАНИН: Не губи ты нас, родимая, Христа ради.
ЕКАТЕРИНА: Коль петь и играть не будешь, Никита Иванович, так поедешь в холодной кибитке на Соловки читать псалтырь и разводить огород. Запомнил? Это всё.
ПАНИН: Матушка, всё запомнил и исполню. А граф Орлов?
ЕКАТЕРИНА: Ну что ж, давай сюда этого кобеля.
Панин выходит, а Екатерина садится за клавесин и снова играет Сонату ре минор в честь прекрасной юной русской принчипессы Елисаветы.
ЯВЛЕНИЕ СЕДЬМОЕ
Входит Орлов. Облачён сказочно пышно, грудь сверкает алмазными звёздами. Церемонно подпрыгивает, подскакивает, подмахивает шляпой с золотыми перьями.
ОРЛОВ: Матушка Екатерина, дозволь верноподданнически припасть к твоим августейшим стопам.
ЕКАТЕРИНА: Руку целуй, герой. К ногам припадать не стоит, не по чину тебе. Ну, победитель Чесменский, рассказывай о своих забавах.
ОРЛОВ: Что ты, матушка, смотришь так на меня? О чём рассказывать, о каких забавах?
ЕКАТЕРИНА: Рассказывай, как волю мою царскую исполняешь, как мимоходом девок брюхатишь, аж пыль столбом, дым коромыслом от заморского Неаполя да до самой Москвы.
ОРЛОВ: Да о чём ты, матушка, о каком коромысле? Не могу я на девок смотреть. Противны они мне все. Как увижу подол, так воротит меня, словно грибов объелся.
ЕКАТЕРИНА: С каких это пор, друг ты мой любезный? Ведь ты, пострел, везде поспел.
ОРЛОВ: Да уж давно, матушка. Отвратно мне думать об угождении глупым и капризным девицам.
ЕКАТЕРИНА А ты не угождай им, ты правом своим пользуйся. Правом победителя.
ОРЛОВ: Что-то я не могу в толк взять, матушка-государыня, к чему ты клонишь. Хотел я самолично тебе доложить о трудном и хлопотном деле по захвату дерзкой преступницы. А тут такие дела... Непонятные.
ЕКАТЕРИНА: Доклад твой и все письма с рапортами я изучила. Побил ты всех турок, как чурок, как надобно. А с девицами ты, брат, перестарался.
ОРЛОВ: Ох уж, знамо, хлопотное это дело заморские девицы. Виноват.
Екатерина берёт стопку бумаг и читает.
ЕКАТЕРИНА: «Свойство же оной женщины описано, что оная очень заносчиваго и вздорнаго ндрава, и во все дела с превеликою охотою мешается и всех собою хочет устращать, объявляя при том, что она со всеми европейскими державами в переписке...» Так, верно ты подметил.
«Угодно было вашему императорскому величеству повелеть доставить называемую принцессу Елизабету, которая находилась в Неаполе. Я со всеподданическою моею рабскою должностью, чтобы повеленьи вашего величества исполнить, употребил всевозможныя мои силы и старанья, и щестливым теперь зделался, что мог я оную злодейку захватить со всею её свитою на корабли, которая теперь со всеми ними содержится под арестом на кораблях, и разсажены по разным кораблям. Захвачена она сама, камармедхем её, два дворенина польских и несколько слуг, которых имена при сём осмеливаюсь приложить, а остальная свита распущена.»
Всё исполнено тобою правильно, верно и надёжно, и за это, граф Алексей Григорьевич, достоин ты высочайшей награды. Всё правильно исполнил ты, кроме одного.
ОРЛОВ: Кроме одного чего?
ЕКАТЕРИНА: Ну-ка, подойди ближе.
Орлов подходит. Екатерина смотрит ему прямо в глаза.
ЕКАТЕРИНА: Ты, когда с этой преступной девкой в постели нежился, что ей на ушко ласково шептал? О чём миловался?
ОРЛОВ: Матушка, знамо дело, мы с нею о любви ворковали. То да сё, сама то знаешь, чай не девица.
ЕКАТЕРИНА: О превеликой любови?
ОРЛОВ: Истинно так, матушка.
ЕКАТЕРИНА: И о свержении меня, законной государыни, с престола?
ОРЛОВ: Так ведь то была политическая игра! Так ведь я должен был заманить её на борт «Трёх иерархов», дабы захватить её тайно и надёжно. Как поднялась она на борт, так провели обряд бракосочетания двое ряженных матроса, а затем заперли её, силу не применяя, и глаз не спускали ни днём, ни ночью. Отчаянная она авантюрьера. До самого Кронштадта пребывал я в страхе, что придумает, как помешать исполнить твой наказ. И я, и Грейг оба спали на бочках с порохом и с заряженными пистолетами, чтобы в любой миг корабль взорвать. А когда зашли в Портсмут для пополнения воды и провианта, то пленница обманом выбралась на палубу и с криками бросилась в воду, желая добраться до аглицких лодок. Пришлось открыть пушечные порты, чтобы отогнать любопытных, а затем спешно покинуть рейд. Я всё это описал в рапортах, ничего не утаив. Рапортовал тебе всю истинную правду, дабы ты была в курсе всех моих усилий по услужению тебе и престолу.
ЕКАТЕРИНА: Обо всём рапортовал? Ничего не утаивая?
ОРЛОВ: Вот тебе истинный пресвятой крест!
ЕКАТЕРИНА: Князь Голицын доносит, что твоя любезная зазноба, заключённая в крепость, беременная и смеет утверждать, что именно ты повинен в сём её несчастном положении.
ОРЛОВ: Виноват, матушка. Но действовал я в твоих интересах. Готов понести любую кару, коль намерена ты наказать меня.
ЕКАТЕРИНА: Ладно уж. Поигрался ты с нею в своё удовольствие, да и дело с концом. Твоё дело простое – уложить воровку в постелю, да сладким голосом нашептать ей коварные словечки. Тут ты мастак, и потому я тебя избрала для исполнения трудного дельца. В сём я не вижу вины. Мало ли ты до неё ублюдков наплодил в своих амурных подвигах.
ОРЛОВ: Спасибо тебе, матушка. Что теперь будет с самозванкой?
ЕКАТЕРИНА: А ничего не будет. Ты передал её в руки дознавателей, да и забудь о ней. С сего дня велю тебе позабыть об этой особе.
ОРЛОВ: Слушаюсь, ваше величество.
ЕКАТЕРИНА: Велю тебе всё позабыть, о ней ни с кем речей не вести и отныне Москвы не покидать. Стреляй ворон на Шаболовке, а я тебе бочку самого лучшего аглицкого пороху пришлю.
ОРЛОВ: Сидеть здесь в Москве? Да за что мне такая немилость? Я, матушка, к флоту хочу. Турка, ведь, добить надо. Хочу Гассан-бея за рыжую бороду потаскать, да отрубить её. Да и британцев следует хорошенько проучить, чтоб не ложились в дрейф поперёк нашего курса.
Екатерина подходит к Орлову и снова в упор смотрит ему в глаза.
ЕКАТЕРИНА: Знатно поёшь, Алехан. А ты на клавесине играешь?
ОРЛОВ: На клавесине? За кого ты меня принимаешь-то?
Екатерина продолжает пристально смотреть на ошеломлённого Орлова.
ОРЛОВ: На гитаре, знамо дело, матушка моя, играю. На дудке, на рожке могу. А клавесин есть не мужское занятие.
Екатерина тычет ему сонату.
ЕКАТЕРИНА: Знакома тебе сия пиеса? Играл её с кем-либо?
ОРЛОВ: «Соната ля минор. Прекраснейшей из прекраснейших, сверкающей Полярной звезде, юной русской принчипессе Елисавете». Что сиё есть, матушка? Клянусь, в первый раз вижу.
ЕКАТЕРИНА: А коль ты, Чесменский герой и бабский победитель, нот не понимаешь, так хоть в буковки вникни!
ОРЛОВ: Русской принчипессе Елисавете... Принчипессе Елисавете... Так себя самозванка именовала.
ЕКАТЕРИНА: Я тебе повелела позабыть и не сметь упоминать сию преступную особу!
ОРЛОВ: Прости, матушка. Но ничего не понимаю. Не могу вникнуть в сию музыкальную грамоту.
Императрица наотмашь бьет Орлова по лицу и кричит.
ЕКАТЕРИНА: Кто девицу Драганову обрюхатил?
ОРЛОВ: Что ты, матушка?
Орлов падает на колени, а Екатерина хватает его за волосы.
ЕКАТЕРИНА: Спал ты с нею? Говори, ворог!
ОРЛОВ: Матушка, не наговаривай на меня лишнего.
Екатерина отходит от него и успокаивается.
ЕКАТЕРИНА: Говори всю правду, злодей. Говори как на духу, гад.
ОРЛОВ: Мне нечего сказать тебе. Казни.
ЕКАТЕРИНА: Сегодня же и казню. На Болоте, как твоего сообщника маркиза Пугачёва. Голову на кол, а остальное повелю сжечь и развеять. Гад ты, предатель.
Екатерина садится за клавесин и играет. Затем подходит к Орлову.
ЕКАТЕРИНА: Ну как, вспомнил?
ОРЛОВ: Нет! Не слыхал.
ЕКАТЕРИНА: Значит, не желаешь свидетельствовать против милой тебе девицы Драгановой?
ОРЛОВ: Видел я её один раз. Исполняя твой приказ воспрепятствовать её неосторожным появлениям в Неаполе.
ЕКАТЕРИНА: И больше ни-ни?
ОРЛОВ: Больше ни-ни. Ей Богу.
ЕКАТЕРИНА: А твоё прилюдное прощание с нею на Капри, когда эскадра покидала Неаполь?
ОРЛОВ: Прости меня, матушка, запамятовал. Видел её во второй раз при прощании.
ЕКАТЕРИНА: А о чём вы тогда беседовали, уединившись? Ты сам просил её о беседе с глазу на глаз.
ОРЛОВ: Особа, о которой мне не велено упоминать вслух, покушалась на жизнь цесаревны, о чём я её и уведомил.
ЕКАТЕРИНА: А почему не уведомил об этом меня?
ОРЛОВ: Цесаревна запретила. Простила она авантюрьеру и повелела мне умолчать.
ЕКАТЕРИНА: Да понимаешь ли ты, что мелешь? Это сокрытие государственного преступления!
ОРЛОВ: Ах, матушка, простила она её. Не держит зла. Ведь Драганова богомольная. Она простила, а я забыл.
ЕКАТЕРИНА (в бешенстве): Да я совсем не о ничтожной дочке булочника. Я тебе говорю о тайном сговоре графа Алексея Орлова и девицы Августы Драгановой с целью захвата престола!
ОРЛОВ: Ваше величество! Да как же вы можете такое подумать? Ведь я ваш преданный слуга и раб, самый верный и надёжный. А Драганова день и ночь проводит в молитвах, и ни до любови ей, ни до заговоров ей дела нет.
ЕКАТЕРИНА: Это ты, Алехан, завлёк в свои преступные сети невинную девицу Драганову, слепо преданную Господу и престолу, и сбил её с праведного пути. Говори!.. Это правда?
ОРЛОВ: Нет, ваше величество, неправда это. Чей-то злой поклёп на девицу Драганову и меня. Да, злой вор я и ничтожный холоп. Но не притрагивался я ней, ибо она царских кровей. Не по чину мне.
Екатерина бьёт Орлова по лицу.
ЕКАТЕРИНА: Не по чину? Вы – Орловы – так и норовите в романовскую постель! А плод твоей любви? Что теперь делать прикажешь?
ОРЛОВ: Матушка! Убей меня хоть сейчас же. Не могу я в это поверить. Убей! Я не повинен в том.
ЕКАТЕРИНА: Господи, да кто же, как не ты, кобель? А коль Драганова подтвердит? Будет ли то правдой?
ОРЛОВ: Цесаревна, кровь Петрова, не может молвить неправду!
Екатерина ходит по зале, затем останавливается перед Орловым.
ЕКАТЕРИНА: Каков наглец. Твоё счастье, злодей, что она ни одним словом не обмолвилась о тебе.
Екатерина берёт со стола письмо Августы и перечитывает. Перечитав, откладывает письмо.
ЕКАТЕРИНА: Эх, сладкая чимарозина музыка... Аж до судороги… Слушай моё повеление, дорогой друг, и суровый приговор тебе, ворогу.
ОРЛОВ: Я ваш раб, государыня. Повинуюсь беспрекословно.
ЕКАТЕРИНА: Девица Драганова, по её настоятельному пожеланию упокоиться на родине, прибывает в Москву, где навсегда укроется в Иоанновском девичьем монастыре.
Тебе, граф Алексей Григорьевич, в наказание за твою дерзость наистрожайше запрещается приближаться к сему монастырю ближе, чем на сто сажен. В случае нарушения запрета последует твоя мучительная смерть по обвинению в государственном заговоре, как и мучительная смерть новоприбывшей инокини, по обвинению в сообщничестве тебе.
Ребёнок инокини, буде он родится живым и здоровым, будет передан в надёжные руки, и тебе наистрожайшим образом запрещается связываться с ним, почему до конца дней твоих тебе запрещёно покидать Москву. Московскому обер-полицмейстеру Архарову велю приставить к тебе архаровцев следить за каждым твоим шагом. Ты меня понял?
ОРЛОВ: Слушаюсь и повинуюсь, ваше величество.
ЕКАТЕРИНА: Всё, всё забудь. Вычеркни из памяти. Ни самозванки нет, ни Драгановой, ни цесаревны. Стреляй ворон, любых девок брюхать, а не смей появляться в Китай-городе.
Орлов хмуро смотрит в пол. Екатерина топает ногой и бьёт манускриптом сонаты по столу.
ЕКАТЕРИНА: Что, не нравится? Так я сейчас же тебя оженю. Канцлер! Кто там из фрейлин в сенях? Зови мне девку на рыло самую страшную и нравом сварливую.
Появляется Панин.
ПАНИН: Фрейлина вашего императорского величества Евдокия Лопухина.
ЕКАТЕРИНА: Давай её сюда.
Входит Евдокия. Екатерина толкает её в ноги Орлову.
ЕКАТЕРИНА: Вот тебе девка на выданье девятнадцати годов из старинного московского рода, близкого царской фамилии. В ней примирение вековой вражды Лопухиных и Нарышкиных. Лицом кругла, нравом ласкова. Люба тебе?
ОРЛОВ: В первый раз вижу такого каркодила.
ЕКАТЕРИНА: А ты не на неё смотри, а на сваху. Иль боишься, что не совладаешь, что пороху не хватит взять приступом? Так я велю ей ворота перед тобою держать открытыми. Ну-ка, невестушка, сыграй сию нуптиальную музыку.
Екатерина вручает Евдокие Чимарозину сонату, та покорно играет.
ЕКАТЕРИНА: Как тебе сия музыкантша?
ОРЛОВ: Спасибо, матушка. Я ею доволен. Женюсь, коль велишь, а не шутишь.
ЕКАТЕРИНА: Ну то-то. Немедля женись, сиди здесь в Москве, и помни мой указ, коль жизнь дорога. Даю в приданое сию пиесу, она приплод приносит.
ОРЛОВ: Матушка-государыня, рысаков могу завести, чтоб с тоски не помереть?
ЕКАТЕРИНА: Хоть табуны заводи, да рысачь, но только не по Ивановской. Резвись на той стороне реки, а на этой не вздумай. Падишах прислал мне лучших своих жеребцов по имени Шах и Дракон – дарю на свадьбу. Теперь иди. И не забудь завтра быть на празднествах в честь усмирения Польши и Турции.
Екатерина обнимает и крестит горько рыдающую Евдокию.
Занавес падает.
ЯВЛЕНИЕ ВОСЬМОЕ
Усадьба Троицкое графа Румянцева. На заднике подмосковный пейзаж. Слева потешная крепость, справа дворец в восточном стиле. Под рокот барабанов слева выходят турецкие солдаты в красных фесках, артиллеристы выкатывают пушки. Заняв позиции перед крепостью, турки замирают.
Раздаётся пушечный выстрел, под громкие крики «Ура!» с ружьями наперевес выбегает русская пехота. Турецкие офицеры взмахивают саблями, и орудия палят по русским. Русские захватывают пушки и взбираются на крепость, водрузив знамя. Сцена заволакивается дымом, раздаются крики «Ура!», «Слава матушке императрице!», «Слава русскому оружию!» и «С нами Бог!»
Сверху опускается триумфальная арка. С обеих сторон выбегают девы в античных хитонах, украшают арку цветочными гирляндами, устанавливают вокруг вазы и корзины с цветами, затем замирают по сторонам арки в живописных позах. Раздаётся торжественная музыка, стены дворца раздвигаются, и из него выходит русский двор. Все облачены в золочёные и серебряные латы, на дамах под латами длинные платья ярких расцветок.
Под пушечную пальбу и пение фанфар выходит Екатерина в сопровождении Потёмкина Панина. Раздаются крики «Да здравствует матушка Екатерина!» и «Боже, храни императрицу!»
ПАНИН: С Божией помощью и силой русского оружия враги российской империи замирены! Мир и благоденствие снова воцарились в пределах нашего государства! Да здравствует императрица Екатерина! Слава русскому оружию!
Крики «Ура!», затем пение «Тебя, Бога, хвалим!» и залпы пушек.
ПАНИН: Согласно договора о разделе Польши Россия получила Ливонию, а также Полоцкое, Витебское, Мстиславское и часть Минского воеводств! Польша замирена!
Выходят поляки во главе с князем Радзивиллом и танцуют мазурку.
ПАНИН: Православные Закавказья больше не притесняются, а Грузия избавилась от унизительной повинности отсылать в Турцию пленников!
Грузины танцуют лезгинку.
ПАНИН: Таврия отделена от Османской империи, а Молдавия и Валахия восстановили автономию!
Танцуют молдаване с валахами.
ПАНИН: За сии великие ратные подвиги графу Румянцеву жалуется титул Задунайский!
Екатерина вручает Румянцеву звезду Андрея Первозванного, маршальский крест и золотую шпагу.
ПАНИН: Бунт изменника Пугачёва пресечён, казацкие станицы успокоились, а татары, башкиры и калмыки замирены!
Поочерёдно танцуют казаки, башкиры, татары и калмыки.
ПАНИН: Граф Суворов за верность престолу награждается золотой шпагой с бриллиантами!
Екатерина обнимает и награждает Суворова.
ПАНИН: Флот рассейский одержал невиданную викторию при Чесме и освободил от турецкого ига греческий Архипелаг!
Греки танцуют сиртаки.
ПАНИН: Графу Орлову за усердие и преданность жалуется титул Чесменский!
Екатерина вручает Орлову похвальную грамоту.
ОРЛОВ: Матушка государыня, и это всё? Только бумажку мне разноцветную?
ЕКАТЕРИНА: Всё, что можно было, ты, граф, взял сам. И даже лишнего!
ОРЛОВ: Спасибо, государыня за честь!
ЕКАТЕРИНА: Ладно тебе! Придворному пииту Петрову велела написать Оду в твою честь. Канцлер, читай в голос, с выражением!
ПАНИН: «Ода на прибытие графа Алексея Григорьевича Орлова из Архипелага в Санкт-Петербург».
Теперь, о Муза, будь усердьем громогласна!
Для морехода песнь без вымыслов прекрасна.
Не нужны для того похвал твоих венцы,
Который честь других народов восставляет
И россов прославляет,
Вселенной зря концы.
Воззри на члены в нём, трудами укреплены,
Все подвиги на нём ещё напечатлены.
Еще с лица его пот с прахом не оттёрт,
И гневом на врагов исполнены зеницы:
Зри крепость той десницы,
Которой рог противных стёрт!
О вождь крылатых Этн! О многим благ Содетель,
Что тернием свою венчаешь добродетель,
Устланный розами пренебрегаешь путь
И ищешь кровью купленных трофеев,
Свою против злодеев,
Как стену, ставя грудь!
Орлов, беседа Муз, вам имя всем приятно!
Велик ты прежде был, коль больше стал стократно
Подвижник, живота небрегший своего!
Се сын Отечества, се сын Екатерины
Прямые русские сыны,
Взирайте на него!
Я зрю близ Хиоса стихии возмущены
Турецких тучи стрел на воздухе сгущены.
Там стонет твердь и Понт, там меркнет свет лучей
Летит за смертью смерть, и воет шар за шаром,
Герой наш вящим жаром
Пылает средь огней!
О, дети Марсовы в намерениях тверды
Торкваты, Деции, к отечеству усердны,
Ваш пылкий в бранях дух и слава нам не льстит
Определённые победы нам судьбою
Громчайшей та трубою
Потомкам возвестит.
Остатки перских сил где греками разбиты,
Там Россы лаврами бессмертными покрыты
За греков с Мустафой кровавый бой вели
Разожжены ревностью на всё, неустрашимы
Орловым предводимы,
У турок флоты жгли
Оставил он теперь предел архипелага
Но именем его наполненная влага
Иноплеменничьим ужасна кораблям,
Им страх всяк час гласить лишь только:
«Вглубь помчитесь.
Лишь к бою ополчитесь
То быть другим мелям».
Чесменские валы ещё кровавы зрятся,
И смрадным дымом их пристанища курятся,
Смотря в знакомый Понт с высокой башни, враг
При тихом воздухе от ужаса бледнеет,
Трясется, цепенеет,
Что русский видит флаг!
Окован страхом турк, желаний муж, спокойся,
Лишь двинется он в, брань ты к брани вновь устройся,
Георгий на тебе, пронзил копьём змия;
Дерзай и направляй свои к победам персты;
Тебе врата отверсты
В подсолнечной края.
Восставив Грецию, свой жар вдохнув во груди
Соратникам своим, ты дале флот понудил,
Круг света обтеки, во благо всё устрой,
Оковы разреши, где страждущих обрящешь;
Карай, где злость усрящешь, —
То долг твой, ты герой!
Под пушечный салют и крики «Виват Екатерине!» занавес опускается.
(Окончание следует)