Цецен Балакаев
Две Елисаветы, или Соната ля минор
Историческая драма в трёх действиях с прологом и эпилогом
(«Deux Élisabeths, ou Le sonate en la mineur»
Drame historique en trois actes avec un prologue et un epilogue)
Памяти моей супруги Ирины
Сия драма рассказывает о таинственных и почти не разгаданных исторической наукой событиях почти неизвестного нам восемнадцатого столетия, когда Россия стремительно ворвалась в европейскую историю, и ворвалась как достойный партнер и соперник тысячелетних монархий Европы и Средиземноморья.
Действующие лица:
Возраст действующих лиц указан на начало 1775 года
Екатерина, российская Самодержица, 45 лет от роду
Августа, дочь Императрицы Елисаветы Петровны, 21 года
Самозванка, безродная авантюрьера, 22 лет
Евдокия, фрейлина Екатерины, 19 лет
Панин, граф, канцлер, 56 лет
Орлов, граф, адмирал, 34 лет
Шувалов, обер-камергер, меценат, 47 лет
Рибас, испанец, русский лейтенант, 25 лет
Войнович, серб, русский капитан-лейтенант, 24 лет
Радзивилл, польский князь, воевода Виленский, 40 лет
Демарен, маркиз, гофмаршал Самозванки, 50 лет
Иезуит, поляк, секретарь Самозванки, 35 лет
Паисиелло, неаполитанский композитор музыки, 33 лет
Чимарозо, неаполитанский композитор музыки, 25 лет
Иван, внебрачный сын Шувалова, тенор Петербургских театров, 30 лет
Игуменья, настоятельница Иоанновского монастыря, неизвестного возраста
Иоанна, итальянка, старая прислуга Августы, неизвестного возраста
Салтычиха, Людоедка и Убийца, узница Иоанновского монастыря, 45 лет
Сторож, глухонемой инвалид при Иоанновском монастыре
Вахтенный, матрос охраны Августы
Синьора и Синьор, неаполитанская знать
Розина и Фигаро, неаполитанские артисты
Цветочницы, неаполитанские девицы
Крестьянка и её дети
Офицеры и нижние чины Средиземноморской эскадры, авантюристы свиты Самозванки, жители Неаполя, русская придворная знать и гвардия, неаполитанские и петербургские артисты, московские монахи, монахини, богомольцы и нищие, домочадцы, крепостные и домашний оркестр Орлова, цыгане.
Действие происходит в Неаполе, на Капри и в Москве в 1775 и 1785 годах.
ПРОЛОГ. «Неаполь»
ЯВЛЕНИЕ ПЕРВОЕ
Набережная. Слева вдали в туманной дымке виден курящийся Везувий, справа нависают зубчатые башни Святого Эльма. Звучит лёгкая музыка, за белой мраморной балюстрадой синеет море и виднеются мачты и паруса. Отдыхающая публика фланирует по Виа Ривьера. Элегантная пара взмахами рук отгоняет изящно танцующих цветочниц, предлагающих корзинки с цветами...
СИНЬОРА: Синьор, наконец-то наши друзья – амичи русси – снова на рейде. Взгляните! Русская эскадра вошла в Кратер, словно бы на параде. Корабли раскрашены флагами, а экипажи, словно ангелы, в белоснежной форме. Ах, как же это красиво!.. Мы, неаполитанцы, столь чувствительны к красоте, и весь город взбудоражен необыкновенными предчувствиями…
СИНЬОР: Си, синьора! Русские это не прижимистые голландцы. Только что мы проводили «Королевскую принчипессу Фредерику Вильгельмину» и сопровождавший её фрегат «Бевервик» с огромными призами на борту, взятыми в набеге на тунисских пиратов. Три недели голландцы латали свои пробитые борта, и хоть бы раз поднесли бокал вина!
СИНЬОРА: Я знаю голландскую поговорку: «Скорее с неба упадут сто гульденов, чем один из кошелька голландца».
СИНЬОР: Голландцы это нация прижимистых торгашей. У них всё подсчитано и записано в гроссбухи. А вот у наших русских друзей – душа нараспашку.
СИНЬОРА: Как вы считаете, синьор, будут ли амичи русси снова угощать нас, как в прошлогодний визит?
СИНЬОР: Это неизвестно, синьора. При дворе ходят слухи, что амичи русси прибыли неспроста. И ещё говорят, что английский посол лорд Гамильтон вручил нашему королю ноту протеста.
СИНЬОРА: Святая мадонна, к чему бы это? Ведь амичи русси отменно вежливы, учтивы и щедры, а их девиз «Ничего, кроме хорошего». Вы помните, как после великой победы над османским флотом бесстрашный и щедрый адмирал Орлов повелел, чтобы из фонтанов на этой набережной било вино? Признайтесь, синьор, сколько вы тогда изволили выпить?
СИНЬОР: О си, синьора, это была грандиозная феста, в веках достойная памяти! Столь весело мы отметили великую победу амичи русси, что половина города попадало в воду. Вы знаете, синьора, какой я прекрасный пловец, но в тот день чуть не утонул.
СИНЬОРА: Я всегда твержу вам, что вино, табак и женщины до добра не доведут.
СИНЬОР: Но вы уж вспомните и о собственных безумствах, синьора.
СИНЬОРА: Вы об адмирале Орлове, синьор? Вот это красавец. Истинный лев! Словно бессмертный герой, достойный золотых лавров. Ах, какой у него шрам на лице! Этот шрам украшает воина-победителя и влечёт к нему сердца дам. И его обворожительные манеры... Перед ним невозможно устоять. Он словно античный император! Вы помните салют и фейерверк русской эскадры? Корабли палили по мановению его рук, а дирижировал он огненной потехой великолепно. Си-си, то было великолепно!
СИНЬОР: Признаться, меня очень впечатлил морской бой, который амичи русси устроили для нашей потехи. Ведь каким же надо быть могущественным вельможей, чтобы вот просто так, ради забавы, сжечь и потопить часть своей эскадры.
СИНЬОРА: В тот памятный вечер, синьор, от пушечного жара вспыхнули кружева моего платья. Грацие Дио, слуги опрокинули на меня ведро вина из фонтана.
СИНЬОР: А лорд Гамильтон, недовольный тем, как сердечно принимал амичи русси Неаполь, бегал по Виа Ривьере и выглядел, словно дьявол из преисподней – в саже, с обгорелыми манжетами и кружевами и с опалённым париком.
СИНЬОРА: Си-си, синьор, говорят, что худший дьявол – с опалённым хвостом и сбитыми копытами. Я помню, как Неаполь следил за судебной тяжбой англичан, пытавшихся взыскать с амичи русси за урон, нанесённый кораблям английской эскадры...
СИНЬОР: А русский посланник Дон Джованни Шувалов под стать адмиралу Орлову. И тогда он сказал, что лающая собака не кусается, и совершенно проигнорировал маневры англичан. А ведь ходили слухи, что русский стопушечный корабль адмирала Орлова нарочно протаранил британского флагмана. Вы помните, с каким треском рухнули мачты и как англичане вылавливали из воды свой флаг?
СИНЬОРА: О, си-си-си, то было презабавно. Как только англичане достали свой Джек и с гордостью подняли над головами, так амичи русси отсалютовали пушками, и английский ялик тотчас перевернулся, снова утопив флаг.
СИНЬОР: Как раз в том лорд Гамильтон нашёл злонамеренное бесчестье для британской короны. И потому сейчас он снова подозревает амичи русси в худых для своей империи намерениях. Кто в воду упал – ходит мокрый. Будет лорд Гамильтон снова сушить свой мундир. Отсюда и гнев, и слёзы…
СИНЬОРА: Си-си, амичи русси лорда Гамильтона и в воде искупали, и на огне поджарили. Это большая европейская политика, которая нас, простых неаполитанцев, не касается. Пусть англичане ищут козни в действиях амичи русси, а наши берега приветливы к ним. Ведь коль адмирал Орлов нанесёт визит наследной принчипессе, осчастливившей нас своим пребыванием, то непременно устроит в её честь великолепный бал. Ведь вы были у неё?.. Я сгораю на балах русской принчипессы Елисаветы, словно в печи!..
СИНЬОР: О си, синьора, и снова фонтаны Виа Ривьеры заискрятся струями вина. Праздники это наш нрав! Наша страсть! Наша жизнь! Мы живём ради празднеств и пиршеств. Пусть под вечными небесами Неаполя всегда звучат музыка и хрустальный звон бокалов! Не выпить ли нам за это, синьора?
СИНЬОРА: Не будьте расточительным, синьор. Ведь амичи русси сегодня же закатят царский пир. Потерпите до вечера, вот тогда мы повеселимся от души…
Подбегает цветочница, но Синьор отсылает её небрежным жестом. Пара проходит. Выходит Паисиелло и изящно раскланивается с гуляющими. Его с почтением приглашают выпить бокал вина. Паисиелло садится за столик справа, пьёт вино и закусывает. Розина в платье с небесно-голубым лифом и с корзинкой цветов в руках и поёт каватину, обратив лицо к Паисиелло и прижимая к груди письмо возлюбленного.
РОЗИНА: Ах! Я его поздно прочла;
Он меня просит иметь явную ссору с опекуном;
Я её теперь лишь имела,
Но по несчастию помирилась.
Мучитель мой столь несправедлив,
Что не только имения моего,
Но и вольности меня лишает.
О небо! Сжалься надо мною.
Праведное небо! Ты, которое знаешь,
Когда у кого сердце невинно:
Ах! Подай душе моей сие спокойство,
Которое оно не имеет...
Розина кланяется Паисиелло, ставит у его ног корзинку и исчезает. Выбегает баритон в голубой жилетке и алом неаполитанском колпаке, с бритвой в руках, и поёт арию Фигаро, обратив лицо к Паисиелло.
ФИГАРО: Пробежав многия города
Прибыл в Мадрид,
Где испытал театральныя
Свои дарования,
Сочинил Оперу,
Но упал.
И так перекинув опять
Свой скарбишко за плечо
Пошёл далее; был в Кастилии,
В Манхе, в Астурии;
Перешёл Андалузию, Естремадуру,
Сьерру-Морену и Галицию;
В ином месте принят хорошо,
В другом угощён тюрьмою,
Везде без наличных денег,
Но со всем тем весел,
Всегда превыше всех перемен счастия,
Питаясь бритвой,
Брея бороды кому ни попало,
Продолжал мой путь
И наконец в Севилии поселился,
Готов служить Вашему Сиятельству,
Если могу удостоиться Сея чести...
Фигаро с достоинством кланяется Паисиелло, обегает отдыхающих, предлагая им побриться, и, наконец, исчезает.
ЯВЛЕНИЕ ВТОРОЕ
Входит Чимарозо и раскланивается с публикой. Он подходит к столику Паисиелло и отвешивает галантный поклон.
ЧИМАРОЗО: Буоно джорно, маэстро Паисиелло. Счастлив видеть вас, ведь всё вокруг вас всегда звучит божественной музыкой!
ПАИСИЕЛЛО: А, это вы, милый юноша! Буоно джорно. Вы мне явно льстите. Не скрою, мне это приятно…
ЧИМАРОЗО: Маэстро, музы венчают славу, а слава венчает муз. Вчера я был в королевском театре Сан-Карло и затем всю ночь не мог заснуть, захваченный вашей чудесной оперой!
ПАИСИЕЛЛО: Вот как? Вы продолжаете мне льстить. Присаживайтесь, маэстро Чимарозо. Сделайте одолжение и составьте мне компанию. Готов побиться об заклад, что вы не завтракали.
ЧИМАРОЗО: Признаться, вы, маэстро, правы.
ПАИСИЕЛЛО: Когда-то я тоже был начинающим музыкантом. Не стесняйтесь, присаживайтесь и смело расправьтесь с этим гастрономическим этюдом. Лучше умереть сытым, чем голодным.
Чимарозо скромно садится и быстро утоляет первый голод. Затем он восхищённо-почтительно внимает старшему коллеге. Временами к столику подбегают цветочницы и бросают им цветы.
ЧИМАРОЗО: Так вот какую пищу вкушают великие композиторы. Вдохновляюще. Ваш повар, маэстро, истинный виртуоз.
ПАИСИЕЛЛО: Осмелюсь дать вам совет, мой юный друг. Когда-то я начинал с написания религиозной музыки, дававшей удовлетворение и спасение моей душе. Что касается желудка, то для насыщения его я писал сонаты и посвящал их благородным и имущим отцам семейств, чьих супруг и дочерей я имел честь обучать основам музицирования. И лишь случай, позволивший мне написать первую небольшую оперу, совсем пустяковую...
Чимарозо прерывает его восхищенным вскриком, затем встаёт и выразительно поёт.
ЧИМАРОЗО: Оперу-буффа «Болтун», охарактеризованную «игривой драмой»!
Fuora fuora malviventi,
Меня никто не стоит!
Врагов и всех нахалов
Своим горящим взглядом
Отправлю сразу в ад.
Родился я в Валенсии,
Отправился в Америку,
Бывал я и в Моголии,
В прекрасном Парагвае,
В Гаване и в Перу.
Вернулся я в Италию
В костюме с бриллиантами.
А если кто-то против,
Клянусь я Богом, сэры,
Всех этих злых уродов
Я тут же перебью...
ПАИСИЕЛЛО: Гм, гм, гм… Славные, забавные куплетики. Даже можно сказать: прелестные… Это ваше сочинение, молодой человек?
ЧИМАРОЗО: Это ваши куплетики, маэстро! Ведь это восхитительная ариетта Селестины, переодетой в лесничего из финальной сцены вашей первой оперы! Неаполитанцы мгновенно влюбились в неё!
ПАИСИЕЛЛО: Неужели? Это было так давно, что позабыл. Впрочем, сейчас припоминаю…
ЧИМАРОЗО: А ведь люди напевают эти куплеты и смеются до сих пор! О, маэстро, кого вы столь весело высмеяли в дебютной опере?
Паисиелло достаёт из рукава шёлковый кружевной платок и вытирает лицо.
ПАИСИЕЛЛО: Гм… Это страшная тайна, мой юный друг. Ведь вы не желаете, чтобы однажды тёмной ночью меня зарезали в подворотне? Молчание – золото. А в чём могу признаться вам, то в том, что тот первый успех вскружил мне голову. И сбил меня с истинного богоугодного пути. Да, впрочем, к чему я это? Вот к чему. Вы, маэстро Чимарозо, начали свой долгий путь с места в карьер. С опер! А ведь написание опер требует неисчислимых жертв. Это слишком большое испытание для молодого неокрепшего организма. И я бы осмелился посоветовать вам, мой друг, временами делать передышки и писать небольшие изящные сонаты. Знаете ли, этакие безделушки, какие любят неаполитанские маменьки. Пение скрипочек, переливы арфочки, нежность флейт... Джокозо! Аморозо! Грациозо! А их мужья, потакающие капризам своих половинок, отблагодарят вас по достоинству. Родительская любовь лучший ключ к кошельку любого скряги.
ЧИМАРОЗО: Но, маэстро, стоит ли тратить время на подобные мелочи? Зачем разменивать талант на пустяки? Неужели вы прерывали поток вдохновения при написании грандиозного исторического полотна «Алессандро в Индии»?
ПАИСИЕЛЛО: Кхм... В вас чувствуется нетерпеливое упоение молодости, мой юный друг. Вы спешите жить! Но желудок всегда требует своего. Полный, довольный радостями жизни желудок не отвлекает автора, а рассудок его и мысль находятся в полной гармонии с музами искусств.
ЧИМАРОЗО: Признаться, маэстро, на сытый желудок я писать не могу. Меня сразу же тянет на Виа Ривьеру, к веселью, где я могу подсмотреть, подслушать и даже, коль посчастливится, принять участие в сюжетах будущих опер. Мною движет дух, а не желудок!
ПАИСИЕЛЛО: Ах, эта молодость! Нетерпеливая, жаждущая, кипящая. Бурление чувств… Кхм, круговерть мысли... Но, мой юный друг, к примеру, написание «Алессандро», вкупе с полным желудком, требовало холодного рассудка и тонкого расчёта. Я потратил три месяца на изучение текста синьора Метастазио и сличение его с историческими источниками, а затем, облачившись в мундир, при лентах и орденах, в белых перчатках, ежедневно складывал в единое целое сложившийся в итоге штудий музыкальный текст. По три часа в день. Две недели. И затем ещё две недели употребил на отделку, на углубление драматических ситуаций, на придание характерам образности, живости и остроты, на украшение музыкальных фразировок.
ЧИМАРОЗО: Трудно в то поверить, маэстро. Ведь ваш «Алессандро» смотрится необыкновенно целостным, всё в нём едино, неразрывно и совершенно. Я был уверен, что вы присели за столик и написали его... М-м-м... Часов за двадцать непрерывного вдохновения. Вдохновения, близкого к божественности! Ведь труды Пьетро Метастазио известны назубок со студенческой поры, и нужно лишь увидеть, почувствовать в них музыку…
ПАИСИЕЛЛО: Бог с вами, молодой человек. Мгновенно, по вдохновению, пишутся лишь безделицы, коротенькие оперы буфф, этакие весёлые и обязательно оригинальные жизненные срезы, подсмотренные и внезапно ослепившие своею свежестью ситуации. Но вдохновения и оригинальности вам хватит лишь на один акт, но никак не на три или пять для сериозной, большой оперы.
ЧИМАРОЗО: Но как мне найти богатых и знатных покровителей, маэстро? Я никогда не смогу собраться духом и напрашиваться самостоятельно.
ПАИСИЕЛЛО: Выгодные места в лучших неаполитанских домах давно заняты, маэстро Чимарозо. Вам следует искать иностранцев, а больше всего сорят деньгами русские! Они сказочно богаты и не считают средств на удовлетворение своих прихотей. Если вам будет угодно, то я осмелюсь рекомендовать вас двум русским принчипессам. Они наследницы царского престола. Имперского!..
ЧИМАРОЗО: Ах, дорогой маэстро, я никогда не забуду этой услуги!
ПАИСИЕЛЛО: Признаться, я бы с радостью занялся ими сам. Но одна из них, принчипесса Елисавета, снимает виллу на Капри, а это далеко и неудобно для меня. Вторая же, тоже принчипесса Елисавета, признаться, ведёт столь шумный образ жизни, что это, право, может выбить меня из спокойного, размеренного русла музицирования. Ведь в суетном шуме я не слышу голоса муз.
ЧИМАРОЗО: Извините меня, маэстро, как это возможно, чтобы две наследные принчипессы имели одно и то же имя? Неужто они близнецы?
ПАИСИЕЛЛО: Ах, не спрашивайте меня об этом, молодой человек. Русские такие странные и такие непонятные. Они слишком богаты! Они невероятно богаты, а богатым дозволено всё.
Паисиелло достаёт из кармана письмо и вдыхает аромат бумаги.
ПАИСИЕЛЛО: Вот... Словно бы аравийский самум. Надушено тончайшими восточными благовониями. Это приглашение на вечер к той из них, что изволила остановиться в Неаполе, и я возьму вас с собою, представив своим секретарём.
ЧИМАРОЗО: А хороша ли она, маэстро?
ПАИСИЕЛЛО: Молодой человек, принчипесса не может быть нехорошей. А эта, уж поверьте мне на слово, настоящий бриллиант. И весь высший свет нашего королевства у её преизящнейших ножек.
ЧИМАРОЗО: Ах, маэстро, моё сердце заныло от сладких предчувствий.
ПАИСИЕЛЛО: Ни в коем случае не позволяйте себе излишних надежд, молодой человек. Будьте лишь зрителем, хладнокровным свидетелем безумств других. Записывайте в дневник, запоминайте всё, и, может быть, однажды вы напишите произведение, достойное памяти потомков. Держите свою голову трезвой и холодной. Вот вам мой совет, мой юный друг.
ЯВЛЕНИЕ ТРЕТЬЕ
Прогуливающиеся оживляются, слышны возгласы: «Офицер руссо!», «О, наконец-то они снова прибыли!», «Синьоры, готовьтесь к праздникам и балам!» Вбегает Войнович, осматривается, затем живо, чеканя шаг, направляется к столику Паисиелло и с достоинством кланяется. Вокруг все останавливаются и с интересом прислушиваются.
ВОЙНОВИЧ: Достопочтенный синьор, имею ли я честь видеть славного синьора Паисиелло, композитора королевских театров его величества неаполитанского короля?
ПАИСИЕЛЛО: Я к вашим услугам, синьор офицер.
ВОЙНОВИЧ: Синьор Паисиелло, мне велено доставить вам сие высочайшее письмо из Санкт-Петербурга. Прошу расписаться в его получении.
Паисиелло берёт у Войновича книгу и перо, расписывается, читает про себя письмо, затем громко оглашает его содержимое.
ПАИСИЕЛЛО: «Мы, волею Божьей Императрица России Екатерина, желаем видеть синьора Паисиелло из Неаполя инспектором и капельмейстером италианской оперы сериозной и буфф в Санкт-Петербурге. Екатерина. Писано в Санкт-Петербурге октября 14-го числа 1774 года».
Раздаются аплодисменты и возгласы «Браво!», «Какое счастье!» и прочее. Цветочницы вновь забрасывают Паисиелло цветами.
ПАИСИЕЛЛО: Дио мио! Это неожиданно! И так почётно!.. Я раздавлен свалившимся счастьем!.. Мне следует ответить немедленно, мой прекрасный синьор?
ВОЙНОВИЧ: Я подожду столько, сколько вам будет угодно, дабы дать твёрдый ответ, синьор Паисиелло.
Войнович садится на предложенный стул и наполняет свой бокал. К нему подходит пара неаполитанцев.
СИНЬОРА: Синьор офицер, мы счастливы снова видеть русский флот в Кратере.
Войнович вскакивает и галантно кланяется.
ВОЙНОВИЧ: Прекрасная синьора, адмирал Орлов считает за высокую честь презентовать флаг Российской империи жителям вашего прекраснейшего города, а особенно его изысканным дамам!
Подбегают цветочницы, Войнович выбирает красивый букет и преподносит Синьоре.
СИНЬОР: Скажите, синьор капитан, а прибыл ли с эскадрой сам отважный и могущественный победитель турок адмирал Орлов?
ВОЙНОВИЧ: Досточтимый синьор, Божьей милостью адмирал российской эскадры граф Алексей Григорьевич Орлов изволит пребывать в самом добром здравии на борту флагманского корабля «Три иерарха».
СИНЬОРА: Синьор офицер, намерен ли адмирал Орлов снова дать бал в честь своего визита?
ВОЙНОВИЧ: Без всякого сомнения, прекрасная синьора, вас ждут самые весёлые увеселения. Офицеры нашей эскадры уже начистили амуницию и кортики до ослепительного блеска.
СИНЬОР: Синьор капитан, значит, будет праздник в честь наследной русской принчипессы, которая осчастливила наш прекрасный вечный город своим милостивым пребыванием?
ВОЙНОВИЧ: Это без всякого сомнения, досточтимый синьор. Члены российской императорской фамилии свято почитаются флотом как помазанники Божии. Корабли эскадры готовятся провести молебен о ниспослании здравия и благополучия российскому императорскому дому.
СИНЬОРА: А будет ли снова фейерверк, синьор офицер? Ведь мы с восторгом вспоминаем празднества, устроенные вашим флотом в честь победы над турками!
ВОЙНОВИЧ: Слава Богу, прекрасная синьора, порох в погребах мы держим сухим, в громадном количестве, и всегда готовы услужить прекрасным дамам.
СИНЬОР: Извините за неуместный вопрос, синьор капитан, но будут ли снова из наших фонтанов бить струи тосканского вина?
ВОЙНОВИЧ: Вопрос вполне уместен, досточтимый синьор. Наполнить фонтаны в воле нашего адмирала, самого щедрого и услужливого кавалера. В моей же скромной воле предложить вам по бокалу самого лучшего вина. Честь гостеприимству хозяев – высший закон!..
СИНЬОР и СИНЬОРА: Будем же веселиться!
Им подносят большие бокалы. Гуляющие машут шляпами и кричат: «Слава русскому флоту!» и «Виват русским!» Девушки осыпают Войновича цветами.
ПАИСИЕЛЛО: Вот вам, юный друг, сюжет для новой оперы. Только прошу вас, держите рассудок трезвым, а сердце холодным.
ЧИМАРОЗО: Маэстро, моё сердце сладко ноет неясными предчувствиями. В грохоте канонады больших барабанов, литавр и тарелок мне слышатся переливы арфы и шёпот скрипок.
ПАИСИЕЛЛО: Замкните сердце на замок, а ключ выбросьте в Кратер, маэстро Чимарозо. Пишите лишь то, что видите, а не в чём участвуете. Это мой вам самый большой совет. Всегда помните поговорку – важно не бежать, а добежать.
ЯВЛЕНИЕ ЧЕТВЁРТОЕ
За сценой оживление. Вбегает Рибас, мундир его в беспорядке.
СИНЬОРА: А вот и наш античный герой! Он будто Геракл, свершающий бессмертные подвиги. Его сердце всегда горит, жизнь кипит, а страсти бурлят...
СИНЬОР: Вы о Доне Хосе, синьора? Кажется, он снова кого-то прикончил. Кому-то праздник, кому-то упокой.
СИНЬОРА: Суета сует, и всё – суета!
Быстро осмотревшись, Рибас направляется к столику Паисиелло и, отдав честь, обращается к Войновичу.
РИБАС: Буон жиорно! Честь имею, синьор капитан! Вы русский?
ВОЙНОВИЧ: Так точно, я имею честь быть капитан-лейтенантом российского флота Ея Императорского величества Екатерины Алексеевны.
РИБАС: Синьор капитан-лейтенант, я капитан Самнитского пехотного полка неаполитанской гвардии Хосе де Рибас, двадцати пяти лет от роду. Прошу покровительства и ходатайства для поступления на службу во флот Её Императорского величества. Готов предложить свою шпагу, отвагу и честь немедля. Здесь и сейчас!
ВОЙНОВИЧ: Если вас устроит поступление на службу Ея Императорскаго величества с понижением на два чина – лейтенантом, то извольте, дело сделано.
РИБАС: Благодарю, синьор капитан-лейтенант. Прошу вас рассчитывать на меня в самых дерзких предприятиях. Два чина не беда, наверстаю беззаветной службой и отвагой. Мой закон – девиз Великой испанской Армады: «Valor, honor, lealtad!» Доблесть, честь, верность!
ВОЙНОВИЧ: Вы не боитесь моря, лейтенант российского флота Рибас?
РИБАС: Мой отец маршал Мигель де Рибас-и-Буйенс почил год назад, и я последний отпрыск славного и гордого каталонского рода конкистадоров, господин капитан-лейтенант. Я суть военная морская косточка и моей детской мечтой были рубка в абордажных боях и потопление непокорных эскадр в безбрежном океане... Всегда мечтал служить на флоте, но у неаполитанского короля нет флота! Король Фердинанд уповает на британцев…
За сценой снова оживление. Вбегают гвардейцы во главе с офицером. Офицер осматривается и указывает на Рибаса.
ОФИЦЕР: О диаволо! Вот он, негодяй! Ну наконец-то, попался этот головорез. Немедленно взять его. И не церемоньтесь. Схватить и вздёрнуть!
Гвардейцы подбегают к столику Паисиелло.
ВОЙНОВИЧ: Именем российского флага! Лейтенант Рибас находится на службе Ея Императорского величества Екатерины.
ОФИЦЕР: Но, синьор капитан, я имею ордер на арест капитана неаполитанской гвардии Рибаса. По-правде сказать, это отъявленный бандит. Этим утром он снова подло зарезал знатного синьора.
РИБАС: Не зарезал, а убил на дуэли! На честной дуэли.
ОФИЦЕР: На тайной дуэли!
Войнович указывает на корабельные мачты.
ВОЙНОВИЧ: Осмелитесь ли вы, синьор, нанести обиду российскому флагу? К вашему сведению, наша эскадра в составе пяти линейных кораблей и двух фрегатов, встав на рейде, сильно потеснила британцев.
ОФИЦЕР: Кхм... Мда-с. С вашего позволения, синьор капитан, я испрошу дополнительных инструкций от своего начальства. (К одному из гвардейцев.) Мигом беги в суд и изложи неожиданные обстоятельства дела. Мигом! Одной ногой там, другой здесь.
ВОЙНОВИЧ. Одну минуту, синьор, сделайте одолжение. Велите отдать в вечернюю газету сию заметку: «Сегодня утром, в субботу, на рейд Неаполя из Архипелага прибыла и после приветственного салюта встала на якорь эскадра военного флота России из семи вымпелов под командой контр-адмирала Грейга. По предписанию санитарной комиссии магистрата русские визитёры пройдут тридцатидневный карантин…»
Прихватив листок, гвардеец сломя голову выбегает влево, а офицер присаживается на предложенный стул.
СИНЬОРА. Тридцать дней карантина? Вы же только что объявили о празднике!
СИНЬОР. О, Дио мио! Мы ни за что не переживём тридцать дней ожидания!
ВОЙНОВИЧ. Сиё уведомление, любезные дамы и синьоры, есть лишь формальность, прописанная в королевском портовом регламенте. Его величество король Фердинанд ни за что не позволит нанести такую обиду нашему адмиралу.
СИНЬОРА: Русской эскадрой командует адмирал Грейг? Англичанин? А где же адмирал Орлов?
ВОЙНОВИЧ: По воле её величества Екатерины Второй командование средиземноморской эскадрой возложено на адмирала Грейга. Граф Орлов имеет честь нести более высокие полномочия, прекрасная синьора.
СИНЬОРА. О, да! Адмирал Орлов самый отважный и могущественный кавалер, когда-либо ступавший на наш берег!
По знаку Войновича всем приносят вино.
ВОЙНОВИЧ: Покорнейше прошу вас, дамы и синьоры, поднять бокал во славу российского флота! Мы имеем честь нанести визит в Неаполь, дабы насладиться его изысканными видами! И ведь такая красота натуры! Везувий, корабли, замки, форты...
Он обводит жестом панораму.
РИБАС: Красота? Вы не представляете, синьор капитан-лейтенант, какая здесь разруха и расхлябанность. Одним-единственным залпом наша эскадра сметёт стены этих замков и фортов.
СИНЬОРА: К сожалению, это так, синьоры. Наше славное войско в столь запущенном состоянии, что на бедняг невозможно смотреть без содрогания.
Офицер вскакивает и бросается со шпагой на Рибаса.
ОФИЦЕР: Ты, висельник, никогда этого не увидишь, ибо сегодня же будешь болтаться над воротами замка Святого Эльма!
Рибас гордо встаёт и обнажает шпагу.
РИБАС: Вы получите меня только мёртвым, синьор! Коль уцелеете…
ВОЙНОВИЧ: Синьоры, прошу вас вложить шпаги в ножны и успокоиться. Средиземноморская эскадра адмирала графа Орлова имеет приказ Ея Императорскаго величества всемерно поддерживать покой неаполитанского королевства. Сегодня же все вы станете свидетелями самых добрых намерений нашего адмирала. Прошу поднять бокалы за крепкую дружбу между нашими государствами.
СИНЬОРА: Дамы и господа, нас ждут великолепные празднества, балы и развлечения! Виват русским друзьям и адмиралу Орлову! Будем же веселиться!..
СИНЬОР: Виват русской принчипессе, ради которой к нам пожаловал русский флот!
ЯВЛЕНИЕ ПЯТОЕ
Внезапно все встают и низко склоняются. Проносится восторженный гул «Белла принчипесса!», «Русская наследница!», «О, мио Дио, какая красавица!», «Белла донна!» Не спеша входят Августа, в белом платье и широкополой шляпе, и Шувалов, в чёрном костюме с золотыми позументами, и садятся за столик на левой стороне.
АВГУСТА: Боже, какой прекрасный вид!.. Боже, какая ослепительная красота... Эта небесная лазурь вокруг. А этот величественный покой моря! Панорама Кратера и дымящегося Везувия... И эти божественные, нежные звуки канцонет. Ах, батюшка, я бы желала, чтобы вы почаще вывозили меня в Неаполь. Ведь у нас на Капри столь размеренно и скучно. Посмотрите, отец, на этих счастливых, беззаботных неаполитанцев. До чего они милы и услужливы. Как они изящны и благородны. Вы слышите, ваша светлость, чарующую любовную арию?
Августа прислушивается и поёт, вторя дальнему голосу.
Праведное небо! Ты знаешь,
Чьё сердце невинно:
Ах! Даруй душе моей покой,
Который она не имеет...
ШУВАЛОВ: К большому огорчению, каждый шаг, каждое движение вашего царственного высочества вызывают ажиотаж окружающих. А ведь вы здесь инкогнито, и потому вам, ваше высочество, следует быть осторожной и внимательной в исправлении высокой миссии, возложенной на вас Всевышним. Бережёного Бог бережёт…
Подбегают цветочницы и предлагают корзинки с цветами. Шувалов даёт им серебряные монетки, те ставят корзинки к ногам Августы, целуют ей руку и выбегают.
АВГУСТА: Знаю я то хорошо. Берегись бед, пока их нет. Но мне уже двадцать один год, батюшка, и я вечно одинока, вечно взаперти. Ни одного знакомого, ни единой подруги или друга! Лишь вы, да духовник, да немая и слепая прислуга. Некому мне руку протянуть, ни в чьи глаза заглянуть… Неужто придётся мне прожить так свой век?
Подбегают Фигаро в алом колпаке и с гитарой в руке и Розина в голубом платье с пышной юбкой. Шувалов даёт им монетки, Фигаро играет на гитаре, а Розина танцует, своим танцем прославляя красоту русской принцессы. Станцевав, оба целуют руку Августы и выбегают.
ШУВАЛОВ: Так сложились обстоятельства, ваше высочество, так было угодно Господу, чтобы жизнь ваша – честная, чистая, невинная, безгрешная и жертвенная – стала достойным свидетельством благородных и возвышенных чувств вашей царственной матери. Господь поможет вам, Августа, преодолеть мирские соблазны и возвыситься над обыденностью. Суетность жизни ничто в сравнении с предначертанной вам самими небесами славой непорочной девы. Ведь Господь любит праведников.
Августа склоняет голову и, мелко крестясь, молится.
АВГУСТА: Да хранят Господь и все святые память о моей матушке во веки веков. Аминь.
ШУВАЛОВ: Аминь.
АВГУСТА: Я верна памяти моей дорогой родительницы, батюшка. Но, всё же, прошу вас почаще вывозить меня в Неаполь, дабы хоть краешком глаза, хоть издали, хоть ненадолго, хоть чуть-чуть. Чтобы изредка видеть кипение этой грешной, но такой прекрасной жизни. Ведь говорят что, увидев Неаполь, можно умереть.
Снова подбегают цветочницы и оставляют корзинки с цветами.
АВГУСТА (продолжает): Раньше моё одиночество скрашивала музыка. Маэстро Арайя доставил мне столько счастливых дней и часов, когда обучал меня всем тонкостям италиянской музыки, самой прекрасной на свете, чарующей, небесной… Но, к сожалению, уж четыре года как он оставил нас, и с укором смотрит на мои страдания оттуда… Где нет печали и одиночества…
ШУВАЛОВ: Мир праху синьора Франческо Арайи, преданного слуги муз и российского престола… Дабы скрасить вашу жизнь, ваше высочество, я распорядился нанять самого известного неаполитанского композитора маэстро Паисиелло, слава о котором разнеслась по всем европейским столицам. Осмелюсь представить его вам теперь же, ибо он сидит напротив нас и не сводит глаз с вашего высочества.
Шувалов распоряжается отослать Паисиелло бутылку вина, тот подходит к ним с наполненным бокалом и отвешивает церемонный поклон.
ПАИСИЕЛЛО: Ваше высокопревосходительство! Вы почтили меня неслыханной честью! Благодарю вас от всего сердца. И коль вы милостиво дозволите, то из чувства глубочайшей благодарности я осмелюсь сегодня же ночью написать музыкальную пиесу в честь благороднейшей из благороднейших принчипессы Елисаветы, чья сияющая красота достойна сравнения с самыми изысканными образцами античного мрамора.
ШУВАЛОВ: Благодарю вас, маэстро Паисиелло. В Неаполе говорят, что красота без доброты подобна дому без двери, кораблю без ветра, источнику без воды. Пожалуйста, присаживайтесь.
Шувалов указывает на услужливо поднесённый стул, но Паисиелло пятится.
ПАИСИЕЛЛО: Что вы, ваше высокопревосходительство, как это можно? Я не осмелюсь сидеть в присутствии её высочества, или меня разразит гром.
ШУВАЛОВ: Что ж, маэстро, тогда и я встану, не обессудьте. Вы получили моё приглашение?
ПАИСИЕЛЛО: Вы сделали меня совершенно счастливым, ваше высокопревосходительство, остановив свой выбор на мне, покорнейшем слуге вашей светлости и её высочества. Но, к огромному сожалению, из-за внезапно открывшихся обстоятельств я с огромнейшими сожалениями вынужден отказаться от столь блестящего предложения. Я готов умереть от горя! Мильон мильонов извинений, ваше высокопревосходительство.
ШУВАЛОВ: Что же случилось, маэстро? Могу ли я предложить вам свою помощь, дабы благополучно разрешить ваши неожиданные обстоятельства?
Паисиелло протягивает письмо Екатерины.
ПАИСИЕЛЛО: Я только что получил это письмо и никак не смею отказаться от царственного предложения.
ШУВАЛОВ: Ого! Поздравляю вас, маэстро. Ведь теперь вы обеспечены на всю жизнь. Кто доставил вам это письмо?
ПАИСИЕЛЛО: Вот этот милый благородный синьор русский офицер.
ВОЙНОВИЧ: Имею честь вам кланяться, ваше сиятельство. Капитан-лейтенант Войнович, командир фрегата «Слава». Я здесь по приказу Ея Императорскаго величества!
ШУВАЛОВ: С прибытием, дражайший господин Войнович. Надеюсь, что вы не забудете навестить меня и снабдить самыми последними домашними новостями.
ПАИСИЕЛЛО: Сей благородный офицер приносит только самые счастливые новости, ваше высокопревосходительство!
ШУВАЛОВ: Это его долг, дорогой маэстро. Вы намерены отправиться в Петербург немедленно?
ПАИСИЕЛЛО: Мне следует уведомить моего короля и испросить его дозволения, ваше высокопревосходительство. Его королевское величество относится к моим талантам с огромным пристрастием и, боюсь, пожелает и далее видеть меня на неаполитанской сцене. О, если бы ваше высокопревосходительство изволили посодействовать мне в королевском разрешении принять столь выгодное, столь сказочное предложение вашей самодержицы…
ШУВАЛОВ: Непременно, дорогой маэстро. Вы можете рассчитывать на меня. Доложите его королевскому величеству Фердинанду Четвёртому, что получили приглашение из моих рук с настоятельными рекомендациями принять его. Думаю, этого будет достаточно, ибо его величество чрезвычайно внимателен к моим советам.
Снова подбегают цветочницы, получают монетки и оставляют корзинки.
ПАИСИЕЛЛО: О, ваше высокопревосходительство, как вы благородны, как великодушны! Дозвольте подписать и преподнести вам в дар мою следующую оперу. А для преподавания музыки её высочеству принчипессе я осмелюсь рекомендовать несомненный талант, молодого композитора музыки маэстро Чимарозо, урождённого неаполитанца и автора двух преизящных пустяковых оперетток. К тому же, пению он обучился у знаменитейшего кастрата Каффарелли…
ШУВАЛОВ: У усладительнейшего Каффарелли? Что ж, быть по сему, маэстро.
По знаку Паисиелло Чимарозо подходит и с почтительным поклоном подносит Августе корзинку цветов. Затем, взяв небольшую гитару, сладким голосом исполняет наполетану. Отдыхающие пары попарно танцуют.
ЧИМАРОЗО: Когда в пленительном забвеньи,
В час неги пылкой и немой,
В минутном сердца упоеньи
Внезапно взор встречаю твой,
Когда на грудь мою склоняешь
Чело, цветущее красой,
Когда в восторге обнимаешь...
Тогда язык немеет мой.
Без чувств, без силы, без движенья,
В восторге пылком наслажденья,
Я забываю мир земной,
Я нектар пью, срываю розы,
И не страшат меня угрозы
Судьбы и парки роковой...
Опустившись на одно колено, Чимарозо склоняет обнажённую голову перед Августой.
ЯВЛЕНИЕ ШЕСТОЕ
Раздаётся оглушительный пушечный залп, сцену заволакивает дымом. Все вздрагивают, с голов слетают шляпы. За первым залпом следуют другие, до тех пор, пока справа за балюстрадой не показывается шлюпка с Андреевским флагом на флагштоке. Шлюпка причаливает, по команде «Суши вёсла!» вёсла поднимаются вертикально и замирают. На набережную выходит Орлов в ослепительно белом с золотом мундире. Его сопровождает свита. Августа скрывает лицо под вуалью. Орлов подходит к столику Шувалова, залпы обрываются.
ОРЛОВ: Добрый день, дражайший отец мой Иван Иванович. Неплохо вы здесь устроились. Звонкая гитара, юные девицы, сладкое вино и целые клумбы цветов. Шёл я в церковь, да попал на свадьбу.
ШУВАЛОВ: С прибытием, мой дорогой граф. На какую свадьбу? Это очень неудачная шутка, чур вас за такие слова, Алексей Григорьевич. Живу я тихо и скромно, словно монах-пустынник, и цел лишь вашими слёзными молитвами. Службу царскую исполняю я честно и исправно.
ОРЛОВ: Дай Бог вам усердия, господин обер-камергер. Я доставил вам письмо из Петербурга и высочайшее повеление. Содержание письма есть государственная тайна, а исполнение его должно быть беспрекословным. Под страхом смертной казни.
ШУВАЛОВ: То-то я смотрю, с какой помпой, с дымом, грохотом и адской пальбой вы изволили доставить мне тайное письмо.
Орлов пристально смотрит на Паисиелло и Чимарозо, те, почтительно кланяясь, пятятся назад. Орлов выжидающе смотрит на Августу, но Шувалов машет ему рукой. Орлов подаёт письмо, перевязанное шёлковой голубой лентой, которое Шувалов принимает с поклоном и прячет во внутренний карман.
ОРЛОВ: Говорят с уха на ухо, а слышно из угла в угол. Пальба сия, любезный Иван Иванович, предназначена для устрашения врагов и к радости друзей нашего государства. Маркиз Пугачёв захвачен и отдан в тайную для дознания. Бунт внутри государства задушен. Осталась самая малость – захватить внешних друзей маркиза, и для их-то устрашения и произведён сей малиновый звон.
ШУВАЛОВ: Внешних врагов? Друзей маркиза Пугачёва? Захватить в Неаполе? Боже мой, какие нешуточные страсти, Алексей Григорьевич. Вы словно с луны свалились. Ведь мы в райском крае, мы под лазурными небесами Неаполя, а не в суровой матушке России. Говоря бессмертным слогом Сальваторе Розы:
Здесь средь безмолвных красот и грохочущих бурь
Поэты поют о похищенных рунах,
Иные же славят отвагу Тезея
Другие – безумство Ореста…
Здесь нет места для кровавого маркиза Пугачёва и его злокозненных подручных, дорогой граф.
ОРЛОВ: Вор у вора дубину украл, да за море сбежал. Господин обер-камергер, немедля прочтите письмо государыни.
Шувалов достаёт письмо, внимательно читает, затем снова прячет его.
ШУВАЛОВ: Алексей Григорьевич, здесь эта авантюрьера. Я не придавал ей такого значения. Думал, что она всего лишь очередная безродная пустобрёшка. Мда... Много она на себя всклепала. Её следует немедленно изничтожить, дабы впредь другим неповадно было.
АВГУСТА: Какая авантюрьера?
ОРЛОВ: Милая синьорина, не встревайте в чужие государственные дела, коль не желаете закончить свою юную жизнь в мрачной монастырской келье. Мы, русские, говорим: «Не точи нож супротив себя, не вей верёвки для своей выи».
АВГУСТА: Мне это известно, граф Орлов!
Она приоткрывает вуаль и смотрит прямо в глаза Орлову. Тот падает на колено и почтительно целует край её платья.
РУССКИЕ ОФИЦЕРЫ: Всевышний Боже! Цесаревна!.. Храни господь Её Императорское высочество! Дай нам счастье и честь послужить ей не на жизнь, а на смерть!..
АВГУСТА: Господин обер-камергер, я изволила задать вам вопрос.
ШУВАЛОВ: Высочайшим повелением мне предписано оказать всемерное содействие в наискорейшем розыске, изобличении, захвате и доставлении в Петербург некоей самозванки, дерзнувшей во всеуслышание объявить себя незаконнорожденной дочерью усопшей императрицы Елисаветы Петровны, царство ей небесное, и находящейся в пределах неаполитанского королевства.
АВГУСТА: Боже, какая низость.
ШУВАЛОВ: Увы, ваше высочество. Вот письмо.
«Друг мой Иван Иванович! Письмо ваше от 27 сентября со всеми приложениями исправно доставлено в мои руки. На ваше собственное письмо отвечаю следующее. Во-первых, ваше желание относительно поимки злодея Пугачёва исполнилось: он жив и привезён в Москву, под добрую и крепкую стражу 4 числа сего месяца. Досель ещё не видно, чтобы иностранныя державы или иноземцы были замешаны в этом гнусном деле, но раскольники в нём участвовали, что ныне со всем прилежанием дознаётся. Равным образом, более пятидесяти главных коноводов шайки привезены в Москву.
Во-вторых, нами получено тайное письмо, обращённое к канцлеру графу Панину от некоей обманщицы, именующей себя дочерью покойной Елисавет Петровны. Здесь известно, что в июле она находилась с князем Радзивиллом в Неаполе, и я советую вам разследовать о ея местопребывании и где она находится, и если возможно, заманите её такое место, где вам было бы легко посадить её на один из наших кораблей и прислать сюда под крепким надзором. Я уполномочиваю вас сим потребовать выдать эту тварь, которая так нагло всклепала на себя невозможное имя и звание, а на случай непослушания, позволяю вам употребить угрозы, если же потребуется наказание, то бросить несколько бомб в город; буде же возможно достичь цели без шуму, то соизволяю и на это. Велю действовать по обстоятельствам.
В-третьих, графу Орлову мною поручено строго проследить, чтобы ваша воспитанница была надёжно и крепко охраняема, дабы не имела контактов с злодеями. Будьте благополучны, будьте здоровы; я же вам благосклонная – Екатерина».
АВГУСТА: Значит, сия обманщица изволит быть здесь?
ШУВАЛОВ: Так точно, ваше высочество, здесь она. Эта вавилонская блудница не стесняясь вслух мутит воду. Столь дерзкое, неслыханное преступление должно быть незамедлительно пресечено. Коль сия непотребная девка испекла пирожок, пусть сама и съест. А графу Орлову ея императорским величеством особо поручено в целости и безопасности, под прикрытием пушек флота доставить вас в резиденцию на Капри, где бдительно и надёжно охранять ваш покой от любых преступных посягательств.
Августа скрывает лицо под вуалью, встаёт и следует к ожидающей шлюпке. Шувалов, Орлов и русские офицеры почтительно сопровождают её. Неаполитанцы расступаются, низко склонившись. Войнович и Рибас вежливо откланиваются гвардейскому офицеру.
ОФИЦЕР: Вы есть истинный дьявол с вашим везением, синьор висельник.
РИБАС: И дьявол был когда-то ангелом. Даже в этом разбойничьем вертепе. Честь имею!
ВОЙНОВИЧ: Удача любит храбрых, лейтенант Рибас. Вперёд к славе!
РИБАС: Доблесть, честь, верность!..
Они присоединяются к русским. Раздаётся команда «Вёсла на воду! Табань!», гремят пушечные залпы. Неаполитанцы подбегают к балюстраде и забрасывают цветами отплывающих.
ПАИСИЕЛЛО: Блажен тот, кто видел ад…
ЧИМАРОЗО: Блажен, кто видел рай…
ПАИСИЕЛЛО: Вы о принчипессе, юноша? Любовь начинается с вздохов, мечтаний и скрипок, а заканчивается фантомами. Помните мои слова! Пишите музыку, не участвуя, а лишь наблюдая жизнь со стороны!
ЧИМАРОЗО: Музыка это жизнь, а жизнь – красота и чувства…
ПАИСИЕЛЛО: Приоткрою вам секрет, маэстро Чиморозо. В вашем возрасте я был столь же легкомысленным, из-за чего попал в ужасную беду…
ЧИМАРОЗО: Осмелюсь спросить, что вы имеете ввиду?
ПАИСИЕЛЛО: Однажды я увлёкся, позабылся и дал волю пылким чувствам. И случилась истинная катастрофа! В непростительном желании понравиться я сочинил в альбом знатной синьорины презабавную безделицу… Но её благородный отец не заплатил мне ни сольдо. Почему? Потому что мою несчастную пиеску, плод минутного головокружения, та юная синьорина приняла за предложение руки и сердца. Это дело дошло до короля, который повелел заключить меня в мрачную тюрьму Сан-Джакомо!
ЧИМАРОЗО: О Дио мио!..
ПАИСИЕЛЛО: Я провёл две недели в тёмных сырых застенках, где осознал всю глубину своего легкомысленного беспутства и сердечно раскаялся, после чего там же в тюрьме состоялось наше бракосочетание...
ЧИМАРОЗО: О Дио!.. Но как же ваша многоуважаемая супруга синьора Чечилия?
ПАИСИЕЛЛО: С того самого дня мы с синьорой Чечилией живём душа в душу, поклявшись умереть в один день, в один миг…
ЧИМАРОЗО: О Санта Мадонна!.. Это достойно трагедии, маэстро Паисиелло!
ПАИСИЕЛЛО: Совсем нет, молодой человек. Это всего лишь проза жизни. Осмелюсь настаивать – будьте осторожны. Пишите с не горящим сердцем, но с холодным рассудком.
Занавес опускается.
(Продолжение следует)