— Мам, а папа на день рождения приедет? Сколько ещё осталось?
Кирилл сидел на табуретке в одних носочках, болтал ногами и смотрел на маму большими ожидающими глазами. Ольга поставила перед ним тарелку с кашей и поняла, что не знает, как ответить. Снова.
— Посмотрим, сынок. У него работа далеко.
— Опять далеко?
— Опять.
— А он мне велосипед обещал. Помнишь? Сказал — выберем вместе. Большой такой, синий. Мам, а вдруг забудет?
Ольга молча гладила его по тёплой со сна голове. Хотелось сказать «не забудет», но язык не поворачивался. Месяц. Ровно месяц, как Сергея нет дома. Месяц, как она отвечает шестилетнему ребёнку фразами «у папы работа», «папа скоро приедет», «папа очень занят». А правды у неё самой нет. Только опустевшая половина шкафа в спальне и одно сухое сообщение в телефоне: «Я устал. Поживу пока у друга. Сам всё родителям объясню».
Не объяснил. За месяц — ни одного звонка его родителям, ни одного нормального разговора с ней. Только короткие сообщения: «Деньги перевёл», «На объекте», «Не могу говорить». Будто их с Кириллом и не существует.
— Доедай, сынок, опоздаем.
Последние полгода Сергей всё чаще пропадал на объектах. Бригадиром в строительной фирме работал, ничего удивительного. Сначала уезжал на три дня в неделю, потом на пять, потом стал возвращаться только на выходные. А потом и выходные начали исчезать.
Ольга терпела. Думала — стройка, заказчики, объект сдают, потерпеть надо. Сама с Кириллом справлялась, в школе вела продлёнку, по вечерам проверяла тетради, утром бежала в садик. Уставала так, что ночью падала и спала без снов.
А потом начала замечать.
Телефон Сергей клал экраном вниз. На простые вопросы отвечал коротко, с раздражением. Если она спрашивала, когда вернётся, он мог не ответить вообще. «Я работаю, а ты меня дёргаешь», — повторял он одно и то же. Ольга перестала спрашивать. Но перестать чувствовать не получилось.
Месяц назад всё кончилось. Он приехал поздно, в чистой рубашке, с чужим запахом. Ольга спокойно спросила, где он был. Сергей взорвался. Сказал, что устал от подозрений, что в этом доме ему дышать нечем, что она его «допрашивает как следователь». Она ответила, что ей тоже всё это надоело. Он молча собрал сумку, взял ключи и ушёл. Не хлопнул дверью, не попрощался. Будто давно решил и только ждал повода.
На следующий день прислал сообщение и переводом — деньги на счёт. И всё. Никаких разговоров. Никаких объяснений.
Ольга закрыла за собой подъездную дверь и пошла в школу. Сегодня была суббота, короткий день, родительское собрание во втором классе, и она надеялась, что хоть на пару часов сможет не думать о том, что её жизнь развалилась.
Телефон зазвонил у самого крыльца школы. На экране — «Тамара Анатольевна». Мать Сергея.
— Оленька, доброе утро. Не разбудила?
Голос свекрови звучал мягко, но Ольга уловила в нём ту знакомую натянутость, которую научилась распознавать за восемь лет.
— Здравствуйте, Тамара Анатольевна. Нет, я уже в школу иду, собрание сегодня.
— Я по делу, Оленька. Мы с Виктором Михайловичем хотели завтра к вам заглянуть. Сергей трубку не берёт уже неделю, а нам надо с ним поговорить. И Кирюшеньку повидать — соскучились.
Ольга остановилась посреди двора. В груди что-то сжалось.
— Конечно, приезжайте. Я завтра дома.
— Вот и хорошо. Мы к обеду подъедем. Я пирогов с капустой напеку, как Кирюша любит.
Свёкры жили в посёлке за двести километров от города. Просто так не приезжали — последний раз были на Новый год, и то на полдня.
Ольга убрала телефон в карман и пошла дальше. Завтра. Завтра Тамара Анатольевна с Виктором Михайловичем переступят порог квартиры и увидят то, чего она не сможет спрятать — пустую вешалку, пустую полку в ванной, пустую половину супружеской постели.
Сергей не предупредил их. Не объяснил ничего. И теперь это придётся делать ей.
Ольга могла бы позвонить ему сейчас, потребовать, чтобы он сам сказал родителям. Но она знала, чем это кончится. Он или не возьмёт трубку, или огрызнётся, или скажет что-нибудь вроде «Не лезь, я разберусь». Восемь лет совместной жизни научили её не верить его обещаниям.
Воскресенье началось рано. Ольга встала в семь, прибралась в квартире, перемыла окна, протёрла пыль. Кирилла одела в чистое, расчесала ему вихор на макушке, повязала шарф. К одиннадцати на столе стояли чашки, варенье, домашний хлеб.
Звонок раздался в начале первого.
Тамара Анатольевна вошла первая, в своём фирменном облаке духов «Климат», с пакетами в обеих руках. Обняла Ольгу, отстранилась, оглядела с ног до головы.
— Оленька, ты чего такая бледная? Не высыпаешься?
— В школе сейчас четверти конец, тетрадей много.
— Вот я тебе пирогов привезла, и грибочков маринованных, и сальце домашнее. Виктор сам коптил.
Виктор Михайлович зашёл следом, поставил сумки у порога, кивнул:
— Здравствуй, Оля.
Невысокий, плечистый, с тяжёлыми руками и взглядом человека, который привык всё подмечать. Он окинул прихожую — на секунду задержался на пустой вешалке, где раньше висела куртка сына.
— Сергей где?
— На объекте, — ответила Ольга ровно. — В Тверь его отправили, большая стройка.
— Хм. Мы ему всю неделю звоним.
— У него связь там плохо ловит.
Виктор Михайлович ничего не сказал, прошёл на кухню, сел у окна. Кирилл с разбегу повис у бабушки на шее.
— Ба, ты пироги привезла?
— Привезла, Кирюш, привезла. С капустой, как ты любишь.
Сели за стол. Тамара Анатольевна разложила гостинцы, ахнула, что холодильник полупустой, попыталась запихнуть банку с грибочками на верхнюю полку. Кирилл уплетал пирог за обе щеки, рассказывал про садик, про друга Тёму, про то, как они вчера лепили снеговика.
Разговор шёл о привычном. Дорога, цены, погода, Кирюшин садик, школа, в которой Ольга работала. Виктор Михайлович задавал короткие вопросы, слушал ответы и всё время будто прислушивался к чему-то ещё.
— В школе как дела?
— Нормально. Программа новая, тетрадей много.
— Тяжело тебе одной-то.
Ольга чуть не поправила — не одной, с Кириллом. Но промолчала.
Виктор Михайлович достал телефон, набрал сына. Поставил на громкую связь. Гудки — длинные, равнодушные. Никто не взял. Через минуту пришло сообщение: «Пап, я на объекте, потом перезвоню».
— Ну, хоть живой, — буркнул Виктор Михайлович.
Тамара Анатольевна встала, чтобы налить ещё чая. По дороге заглянула в ванную, потом в спальню — мимоходом, будто просто прошлась. Вернулась и села. Ничего не сказала. Но Ольга заметила, как изменилось её лицо. На полке в ванной стояли только её, Ольгин, шампунь и Кирюшина пенка. Бритвы Сергея не было. Полотенца его не было. Тапок мужских в прихожей не было.
Виктор Михайлович вышел на балкон — покурить, как он сказал, хотя курить он бросил три года назад. Вернулся через минуту, сел обратно. Молчал, но смотрел уже иначе — не на Ольгу, а сквозь неё, будто пересчитывал в голове всё, что увидел.
— Кирюш, — Тамара Анатольевна повернулась к внуку. — А пойдём, я тебе мультики поставлю в большой комнате. У тебя же там телевизор?
— Пойдём! — Кирилл соскочил со стула и потащил бабушку за руку.
Через пять минут она вернулась одна. Села напротив Ольги. Посмотрела на мужа, потом снова на невестку.
— Оленька, — голос Тамары Анатольевны стал тихим и напряжённым. — Мы же не зря приехали. Расскажешь сама?
Ольга подняла на неё глаза.
— Что рассказать, Тамара Анатольевна?
— Где наш сын.
В кухне повисло молчание. Виктор Михайлович сложил руки на столе, ждал.
— На объекте, — Ольга упрямо повторила. — Я же говорила.
— Оля, — Виктор Михайлович заговорил мягче, чем она ожидала. — Я тридцать пять лет на стройке отработал. Видно же, что мужик в этом доме не живёт. Бритвы нет, тапок нет, куртки рабочей нет. Пыль в углах прихожей — никто давно не приходил-уходил. Ты не за стенку нам ври.
Ольга опустила глаза. Сжала пальцы.
— И знаешь, что самое поганое, Оленька? — продолжала Тамара Анатольевна. — Нам Зинаида с третьего подъезда позвонила. У неё двоюродная сестра в Твери живёт. Так вот, эта сестра — она с Серёжей в школе училась. Видела его на той неделе у магазина. С женщиной. Не одну минуту, не случайно — они вместе из машины вышли, она его за руку взяла. Сестра подошла поздороваться, а он отвернулся, будто не узнал. Сел в машину и уехал.
Ольга молчала. Внутри всё опустилось.
— Мы Серёже звонили после этого. Он сказал — обозналась тётка. Сказал, что один работает, никого с собой не возит. И мы поверили, Оля. Поверили. А потом он трубку брать перестал. Вот мы и приехали.
Виктор Михайлович подался вперёд.
— Оля. Скажи как есть. Он от тебя ушёл?
Ольга открыла рот — и не смогла сразу заговорить. Слёзы подступили к горлу, но она проглотила их.
— Месяц как, — сказала тихо. — Месяц назад собрал сумку и уехал. Сказал, что устал. Что родителям сам всё объяснит. Не объяснил.
— Месяц?! — Тамара Анатольевна прижала ладонь к губам. — И ты молчала?
— Он сказал, что сам поговорит. Я не хотела лезть.
— Ну и где разговор?
— Нет его, Тамара Анатольевна. Ни мне, ни вам.
Виктор Михайлович стукнул ладонью по столу. Не сильно — но Ольга вздрогнула.
— Может, ты его сама довела? — голос его стал жёстким. — Скандалила, ревновала, требовала чего-то? Так обычно и бывает — жена пилит, а муж не выдерживает.
— Витя, погоди, — Тамара Анатольевна тронула его за рукав.
— Чего годи? Сын трубку не берёт, дома месяц не живёт, жена молчит — а мы тут пироги едим?
Ольга подняла голову. Внутри у неё что-то перевернулось — то ли обида, то ли усталость, то ли просто решимость, которая копилась этот месяц и наконец нашла выход.
— Виктор Михайлович, — сказала она ровно. — Я никого не пилила. Я работала. Воспитывала Кирилла. Готовила, стирала, ждала. Я не выгоняла Сергея — он сам ушёл. И сам прислал перевод с одной фразой, чтобы даже разговаривать со мной не пришлось.
— Может, ты ему надоела? — не унимался свёкор.
— Может, — Ольга смотрела ему прямо в глаза. — А может, он надоел сам себе. Это к нему вопрос. Не ко мне.
Тамара Анатольевна заплакала — тихо, без всхлипов, просто слёзы покатились по щекам. Виктор Михайлович отвернулся к окну.
— Ну-ка, — он достал телефон, — сейчас я с этим красавцем поговорю.
Включил громкую связь, положил аппарат на стол. Гудки заполнили кухню. Один, второй, третий. На пятом — щелчок.
— Пап, я же сказал — на объекте я, — голос Сергея, раздражённый, торопливый.
— На каком объекте, Серёжа? — Виктор Михайлович говорил медленно. — Мы у Оли сидим. Тебя тут месяц нет.
Пауза.
— Пап, ты не лезь. Это наше дело.
— Какое ваше, если тебя дома нет? Где ты живёшь?
— У друга временно.
— У какого друга?
— Пап, не начинай.
— Зинаидиной сестре ты тоже друг? Которая тебя в Твери видела с женщиной? Это кто, Серёжа?
Тишина на том конце. Долгая, тяжёлая. И вдруг — на заднем фоне — приглушённый женский голос: «Серёж, ты чай будешь? Я заварила».
Виктор Михайлович закрыл глаза. Тамара Анатольевна снова прикрыла рот ладонью. Ольга сидела неподвижно, и всё, что она подозревала, чего боялась, что гнала от себя весь этот месяц, стало правдой за одну секунду.
— Сергей, — Виктор Михайлович открыл глаза. — Я тебя спрашиваю в последний раз. Кто это?
— Пап, я не хотел вас расстраивать. Я собирался сам приехать, поговорить. Просто... так получилось. Я с другим человеком сейчас. У неё в Твери и квартира, и работа. Я там и остаюсь.
— А Оля? А Кирилл?
— Я Кирилла не бросаю. Деньги перевожу.
— Деньги перевожу, — Виктор Михайлович повторил эти слова медленно. — Сын, я тебя не для того растил, чтобы ты от семьи откупался переводами. Ты понимаешь, что ты сделал?
— Пап...
— Ты понимаешь, что ребёнок твой каждое утро у матери спрашивает, где папа? А мать ему врёт, потому что у неё других вариантов нет — ты так распорядился. Ты понимаешь, что мы с матерью узнаём об этом от посторонней женщины? Не от тебя — от Зинаиды с третьего подъезда?
— Пап, перестань.
— Не перестану. Слушай сюда. Мы с матерью копили вам на расширение квартиры. Полтора миллиона на сберкнижке лежат. Так вот, эти деньги пойдут не тебе. Они пойдут Оле и Кириллу. На внука нашего.
— Пап, ты же сам говорил — это нам с Олей...
— Это было, когда у тебя была семья. А сейчас у тебя её нет. Ты её сам разрушил. Так что и претендовать тебе не на что.
— Мама! — голос Сергея сорвался. — Скажи ему!
Тамара Анатольевна сглотнула, вытерла глаза рукавом, наклонилась к телефону.
— Серёж. Я тебя люблю. Ты мой сын. Но то, что ты сделал — это подло. Я тебя другому учила. Ты Олю и Кирюшу бросил, врал нам, прятался — и теперь хочешь, чтобы я тебя оправдала? Не буду. Отец прав. Деньги — на Кирилла. И прёками. Через адвоката, через документы, через подпись на бумаге, после которой её жизнь снова станет её собственной.
Месяц назад она думала, что у неё рушится мир. А сегодня поняла — рушится не мир. Рушится клетка, в которой она зачем-то жила последние два года. И за её стенами — обычная жизнь. С работой, с сыном, с пирогами свекрови, с починеной дверцей шкафа. Со свободой быть собой и не извиняться за это.
А правду Кириллу она расскажет. Позже. Когда найдёт слова. Не сегодня — сегодня будут мультики, чай с пирогами и обещание велосипеда.
Сегодня всё только начинается.