Сельский священник, конец XVIII века. Женщина пришла на исповедь. Она молчит. Не потому что ей нечего сказать. А потому что знает: говорить некому и некуда.
Священник тоже молчит. Не потому что не догадывается.
А потому что его приход кормит именно тот человек, о котором она могла бы рассказать.
Это двойное молчание длилось больше ста лет.
И за ним стояла целая система.
Большая семья, большак и та, у которой не было выбора
Сначала о том, что это такое.
Снохачество — практика, при которой глава большой крестьянской семьи, свёкор, вступал в связь со снохой, женой своего сына. Слово закрепилось в языке именно потому, что явление было достаточно распространённым, чтобы получить собственное название.
Об этом прямо писал публицист В.Д. Набоков:
«Нигде, кажется, кроме России, нет по крайней мере того, чтобы один вид кровосмешения приобрёл характер почти нормального бытового явления, получив соответствующее техническое название — снохачество» .
Чтобы понять, как это стало возможным, нужно понять, как была устроена большая крестьянская семья.
Во главе её стоял большак — отец, хозяин, домовладыка. Его слово было законом. Он распоряжался имуществом, землёй, работой всех членов семьи, решал, кому и когда жениться, кому идти на заработки.
Его власть над домашними в крепостной деревне была, по сути, абсолютной: над ним стоял только помещик.
Сноха входила в этот дом чужой. Её родная семья после свадьбы оставалась в стороне: она теперь принадлежала новому хозяйству. Юридических прав у неё не было никаких.
Уйти из дома означало уйти в никуда — без имущества, без поддержки, с детьми на руках.
Я думаю об этом так: сноха в большой семье была максимально уязвимым человеком в самой уязвимой точке. Чужая в чужом доме, без голоса, без права, без выхода.
Двадцать пять лет службы: как рекрутчина создала эту ситуацию
Снохачество существовало и раньше, но особое распространение получило именно в XVIII веке. Причина конкретная: рекрутчина.
С петровских времён крестьян забирали в армию на двадцать пять лет. Двадцать пять. Молодой муж, которому едва исполнилось восемнадцать или двадцать, уходил — и не возвращался до сорока пяти.
А жена оставалась. В доме свёкра. Под его властью.
Сыновей в крестьянских семьях того времени женили очень рано: в Тамбовской губернии, по этнографическим данным середины XIX века, двенадцати-тринадцатилетних мальчиков женили на девушках шестнадцати-семинадцати лет.
Молодая женщина оказывалась в доме фактически старше своего мужа и заведомо моложе свёкра. Когда мужа забирали на службу, она оставалась там надолго — и нередко навсегда.
Потом, во второй половине XIX века, рекрутчину сменило отходничество. Мужчины уходили на сезонные заработки в города, часто на несколько лет. Ситуация воспроизводилась: жена в доме свёкра, муж далеко, большак рядом.
Социальная механика была одна и та же в обоих случаях.
Молодая женщина в зависимом положении. Пожилой хозяин с абсолютной властью.
И полное отсутствие у неё каких-либо инструментов защиты.
Почему молчал священник
Это, пожалуй, самый важный вопрос статьи.
Церковь официально осуждала снохачество как кровосмешение — родство через брак приравнивалось к кровному. Грех считался тяжелее обычного разврата.
Теоретически, исповедь должна была вскрыть происходящее и дать возможность священнику вмешаться.
На практике этого почти не происходило. По нескольким причинам.
Первая: сноха молчала сама. Страх, стыд, понимание, что её не услышат и не защитят.
Жалоба означала немедленный конфликт в доме, в котором она жила. Некуда было идти после.
Вторая: приходской священник в сельской общине зависел от той самой общины материально. Крестьяне платили за требы, за отпевания, за крещения, за свадьбы.
Большак, глава зажиточного хозяйства, был значимым человеком для прихода. Встать против него означало нажить врага и лишиться дохода.
Третья: мир — крестьянская община — предпочитал не вмешиваться в дела внутри большой семьи. Это считалось чужим делом.
Круговая порука работала в обе стороны: деревня закрывала глаза на многое, что происходило за закрытыми воротами хозяйства.
Именно поэтому годами и десятилетиями знали — и молчали.
Священник. Соседи. Сама сноха.
Что говорят документы: голоса, которые всё-таки прорвались
Этнографы второй половины XIX века начали собирать полевые материалы систематически. То, что они записывали, было жёстким.
Этнограф А.В. Балов фиксировал в ярославских сёлах, что снохачество «явление довольно нередкое» . В материалах Этнографического бюро князя В.Н. Тенишева описывались конкретные случаи. Александр Николаевич Энгельгардт в «Письмах из деревни» писал об этой стороне крестьянского быта без прикрас.
Один из задокументированных случаев: крестьянин тридцати семи лет намеренно женил сына на молодой женщине, а затем нашёл повод отправить его на заработки в Петербург. Сноха осталась. В итоге родился ребёнок, которого не мог признать никто в семье.
Сына постепенно выдавили из дома насовсем.
Подобных историй в архивах десятки.
Народное отношение к снохачеству было неоднозначным. Его считали грехом, и грехом тяжёлым — приравнивали к кровосмешению с родной дочерью. Большака за это осуждали на словах.
Но деревня продолжала жить с этим, не ломая устоявшегося уклада.
Когда молчание нарушалось
Иногда всё-таки нарушалось.
В 1873 году «Донские Областные Ведомости» сообщали о том, что жена убила мужа за снохачество.
Такие случаи доходили до официальных хроник — те, где молчание заканчивалось насилием.
Народные пословицы тоже сохранили следы этой реальности: деревня знала, как говорить об этом иносказательно, не называя прямо.
Это само по себе показательно. Когда явление получает устойчивые обиняки в языке, значит, оно достаточно распространено, чтобы требовать словаря.
Мне всегда важно в таких историях вот что: голос жертвы почти нигде не звучит напрямую. Мы знаем об этом из записей этнографов, из газетных хроник, из публицистики. Сами женщины — почти нигде. Не потому что молчали по выбору. А потому что некуда было говорить.
1918: опоздавшее признание
В 1918 году Поместный Собор Русской православной церкви принял «Определение о поводах к расторжению брачного союза» .
В документ официально включили снохачество — как основание для церковного развода.
Это произошло через два столетия после того, как практика получила особое распространение в связи с рекрутчиной.
Через полвека после того, как этнографы её задокументировали.
Через сорок лет после того, как об этом писал Энгельгардт.
Церковь наконец сказала то, что её пастыри предпочитали не говорить столько лет.
Женщина, которая могла бы дать показания ещё в конце XVIII века — та самая, что молчала на исповеди — до этого момента не дожила.
Как вы думаете: почему общество так долго мирилось с тем, о чём все знали? Напишите в комментариях — мне важно понять, что вас зацепило в этой теме больше всего.