Дело было в самом конце 80-х. Как раз кончился сухой закон, выпивали тогда многие, кто-то травился всяким суррогатом на волне дефицита, но я, хоть и бухал порой по-чёрному, всё же предпочитал более качественное пойло, и не полёг «смертью храбрых». Работал я в то время автоэлектриком на заводе, и, естественно, калымил своим навыком, крутился как мог, и за работу частенько ставили бутылку.
Одним прекрасным весенним днём начальник транспортного цеха как-то подкинул в работёнку «Запорожец» главного инженера, чем неплохо меня подставил, так как главный инженер сказал, что после работы разрешает забрать под сиденьем свой пузырь водки, а для проверки розетки я могу взять «осваровский» фонарь в багажнике. И когда я открыл багажник в поиске фонаря, то на моё «счастье» оттуда выглядывала канистра с бензином, как потом выяснилось, нелегального происхождения, и именно в этот момент рядом шёл зам. директора по снабжению, не забыв сунуть свой любопытный нос в чужие дела. В общем, орал он, как резаный, обещая такие муки ада, что даже и не описать в двух словах. Не уступил ему в криках позже и сам главный инженер. Угадайте, кто в это истории остался крайним?
На дворе вовсю шумела перестройка, по телевизору только и говорили, что о гласности да новом курсе, а здесь, в поселке Кайракты Акбулакского района, время словно завязло в густой степной пыли. После инцидента с канистрой определили меня в колхоз с громким названием «Победа» помогать, что называется, «на пшенице». Ну, а что, надо же им «дырку заткнуть». Дни напролет ковырялся я в потрохах самосвалов ЗиЛ-130: перебирал стартеры, менял проводку, вечно пах бензином и солидолом. Помимо основных обязанностей, естественно, калымил. За бутылку самогона или шмат сала чинил местным проводку в избах, менял розетки, а по выходным шаманил над старым усилителем и светомузыкой в местном деревенском клубе, чтобы молодежь могла нормально потанцевать. В общем, рай для алкаша.
Жизнь текла размеренно, пока как-то раз ко мне в сарай не заглянула баба Нюра, местная учетчица, у которой я жил.
· Антоша, сынок, оторвись от железок своих, послушай меня - попросила она. - Дело есть. Ты бы сходил к Матвей Захарычу, на край поселка. Он жалуется, что у него в летней кухне и сарае свет коротит, пробки постоянно вышибает. Помоги ветерану, а? Ему ведь почитай семьдесят лет уже, годы берут свое, сам не полезет. Неудобно отказывать, человек он уважаемый, всю войну прошел. Вся грудь в медалях и орденах. Да и магарыч выставит хороший, не обидит. А я тебе сальца не пожалею.
А почему бы и нет? Вытерев руки ветошью, я закинул в брезентовую сумку свой тяжелый стрелочный вольтметр, моток изоленты, пассатижи, провода и поплелся на окраину.
Дом этого деда стоял на самом отшибе, там, где поселок уже переходил в бескрайнюю выжженную солнцем степь. Сруб был крепкий, забор высокий, из толстых досок разного цвета, будто бы из половых, а щели подогнаны так, что и мышь не проскочит. Калитка оказалась заперта на массивный засов. Что достаточно диковинно, так как у других жителей ограждения были в разы поскромнее. Немного поразмыслив, я громко постучал по калитке.
Дверь открылась почти сразу. Я ожидал увидеть немощного, сгорбленного дедушку, но передо мной стоял высокий, жилистый старик с на удивление прямой спиной. Для своих семидесяти лет он выглядел слишком крепким. Но больше всего меня поразил его взгляд - выцветшие, водянистые глаза смотрели тяжело, не моргая, словно проглядывали сквозь меня. Рукопожатие у деда оказалось холодным и жестким, как стальной капкан.
· Проходи, раз пришел. Нюрка сказала, ты в проводах понимаешь, - скрипучим, лишенным всяких эмоций голосом произнес Захарыч.
Пока я возился в пристройке, вызванивая короткое замыкание в старой, рассохшейся проводке, старик стоял у входа и молча наблюдал за мной. Атмосфера в его дворе была гнетущей. Во-первых, маниакальная чистота. Ни брошенной чурки, ни ржавого гвоздя на земле. А во-вторых - странный запах. Вонь стояла не деревенская - пахло не навозом и не сеном. Откуда-то тянуло хлоркой и чем-то еще, приторным, отдающим застарелой ржавчиной и медью.
· По распределению тут? - вдруг нарушил тишину старик, когда я скручивал провода под потолком.
· Ага, - ответил я, не оборачиваясь. - Целыми днями ковыряюсь с хламом, но зато в тишине.
· Тишина - это хорошо, - медленно произнес Захарыч. - В тишине человек не дергается. А родня-то есть? Искать будут, если загуляешь где?
От его тона у меня по спине пробежал неприятный холодок. Вроде обычный стариковский вопрос, но прозвучал он как-то плотоядно.
· Искать будут, - соврал я. - Я с участковым нашим дружу, вместе выпиваем.
Старик лишь хмыкнул и ушел в дом.
Закончив с проводкой и получив обещанную бутылку и пару рублей сверху, я поспешил убраться с этого двора. Находиться рядом с этим ветераном было физически некомфортно.
Вечером того же дня я зашел в клуб, чтобы проверить колонки S90 перед дискотекой. На крыльце курил Витька - колхозный скотник, мужик лет пятидесяти, вечно небритый и с красным носом. Увидев меня, он сплюнул под ноги.
· Здарова, электрик. Видел я, как ты от Захарыча сегодня шагал. Чего забыл у этого упыря?
· Да проводку ему чинил в сарае, - пожал я плечами. - А чего сразу упыря? Баба Нюра говорит, он войну прошёл, Родину защищал.
Витька воровато оглянулся по сторонам, подошел поближе и понизил голос:
· Герой, как же… Батя мой покойный, когда мы только в Акбулакский район перебрались, с ним в одной бригаде работал. Батя рассказывал, что не воевал Захарыч за Красную Армию. Ни дня.
· А медали, ордена откуда?
· Да ворованные или с мертвяков снятые! - горячо зашептал Витька. - Батя по пьяни проболтался, что узнал его один заезжий мужик. Сказал, что Захарыч в войну полицаем служил. В карательном отряде где-то под Ростовом. Людей в амбарах жег, пытал с улыбочкой. У него и кличка была - «Хирург», потому что резал людей по живому, аккуратно, чтобы дольше мучились. А как наши наступать стали, он документы убитого солдатика советского себе забрал, да и затесался к своим, контуженного из себя строил.
· Да ну, бред несешь, - отмахнулся я. - Если б он полицаем был, то давно бы выяснили. Казнили бы уже сто раз.
· Ну, не верь, дело твое, - Витька затушил окурок о подошву. - Только ты поаккуратней с ним. Люди у нас в степи иногда пропадают. То пастух с отарой сгинет, то залетный городской на дороге. И все как-то неподалеку от его края поселка. Гиблое это место.
Я тогда не придал словам Витьки значения. Мало ли что местные алкаши по пьяной лавочке придумывают. Если бы всё так и было, то деда бы давно поймали и повязали. В общем, вернулся домой и лег спать.
Прошло два дня. Я возился под капотом «Зилка», когда хватился своего вольтметра. Тяжелая черная коробка в карболитовом корпусе, казенная вещь. Потерять такой прибор - значит получить серьезный нагоняй. Я перерыл весь гараж, а потом вспомнил, что, дурак, положил его на подоконник в летней кухне у Захарыча, да так там и оставил, забыл, короче. Пришлось идти, куда деваться.
Был поздний вечер. Со стороны степи надвигалась буря, ветер яростно поднимал столбы пыли, небо заволокло чернотой. Калитка оказалась приоткрыта - странная беспечность для такого глухого забора. Я вошел во двор. Тишина. Только ветер завывает в щелях.
На двери дома висел амбарный замок. Я уже собирался уходить, как заметил, что тяжелая дверь амбара, примыкающего к сараю, чуть приоткрыта. Оттуда лился тусклый свет. «Может, он там? Зайду, попрошу свой прибор и уйду», - подумал я и шагнул внутрь.
За дверью оказались крутые деревянные ступени, ведущие глубоко вниз. И тут в нос ударил тот самый запах. Только теперь он был невыносимо резким. Запах хлорки, гнили, то ли как в перевязочной в больнице, то ли вообще запах помойки.
Я спустился на пару скрипучих ступеней, ведомый каким-то животным ужасом. Свет давала голая лампочка под потолком. То, что я увидел внизу, навсегда впечаталось мне в память. Это был не погреб для солений. Это была как будто мастерская, но позже я понял, что это самая настоящая пыточная. Стены при этом были достаточно ровные и заштукатуренные, посередине - деревянный стол с желобами для стока жидкостей в слив на полу. Вдоль стен на полках лежали ножовки по металлу, скальпели, какие-то жуткие щипцы. И всё как будто идеальной, пугающей чистоты.
Но ужас крылся не в инструментах. На стене, на вбитых загнутых гвоздях, висели вещи. Десятки вещей. Женский платок. Детская панамка. Рюкзак. И старая, засаленная кепка, которую я видел на скотнике Витьке два дня назад. Рядом с кепкой висел окровавленный брезентовый фартук.
Меня будто парализовало. Витька не врал. Хотя никаких тел или их фрагментов я не видел, всё говорило о том, что этот старик действительно был маньяком-карателем. Только война против наших для него не закончилась в сорок пятом. Он принес ее с собой сюда, в оренбургские степи. Он продолжал свой кровавый труд десятилетиями, прикрываясь личиной ветерана.
Вдруг за спиной, наверху лестницы, протяжно скрипнула половица. Я медленно обернулся. На верхней ступеньке стоял Матвей Захарович. В одной руке он держал мой забытый вольтметр, а в другой - длинный, самодельный тесак. Лицо старика было абсолютно спокойным, даже расслабленным.
· А-а-ха-а, я ждал тебя, электрик, - скрипуче-протяжно произнес он, делая шаг вниз. - Знал, за приборчиком своим вернешься. Вы, молодые, за казенное добро трясетесь до усрачки.
· Вы..., вы…, - мой голос затроил и сорвался на сиплый шепот. Я, пятясь, отступал назад, пока не уперся поясницей в холодный стальной стол.
Захарович спустился еще на шаг. Его водянистые глаза хищно заблестели.
· Вы-вы-вы… - передразнил он меня - Что вы?, - он аккуратно положил мой прибор на ступеньку и перехватил тесак поудобнее. - Я в войну людей исследовал. Немцы, они знаешь какие методичные были? Они мне показали, как человек устроен. Что внутри него. Не только саму конституцию, а как ломается воля, если правильно надрезать сухожилие под коленом. Я ведь тогда и понял, что это моё призвание. А потом война-то и закончилась... Пришлось приспосабливаться, прятаться в колхозах, целину поднимать. Но руки-то помнят. Руки настоящей работы просят.
Он говорил это ровным тоном, будто рассказывал, как картошку сажать. Никакой ярости. Холодный, расчетливый. Это пугало до одури, куда больше, чем если бы он кричал. Передо мной стоял маньяк, который всю жизнь прятался у всех на виду.
· Витька, дурак пьющий, всё ходил, вынюхивал, языком трепал лишнее, - дед сделал еще шаг, отрезая мне единственный путь к лестнице. - Пришлось его успокоить. А теперь твоя очередь. Жалко, конечно. Толковый ты парень, видно, грамотный в своём деле. Но зачем же ты сам сюда спустился? Нехорошо.
Я понимал, что кричать бесполезно. На улице бушует ветер, глухой забор скроет любые звуки. Если он доберется до меня этим тесаком - меня запишут в без вести пропавшие. Ну, а что, с моей-то репутацией алкоголика…
Дед сделал резкий выпад. Для своих лет он двигался пугающе быстро. Лезвие со свистом рассекло воздух в миллиметре от моего лица, распоров плечо телогрейки. Я инстинктивно схватил со стального стола первое, что попалось под руку - тяжелую металлическую кювету для инструментов - и наотмашь, со всей дури, ударил старика прямо в лицо.
Раздался влажный хруст. Старик пошатнулся, из сломанного носа хлынула кровь, но он не упал. Он лишь глухо зарычал и снова бросился на меня. Я метнулся в сторону, в панике пнув ногой ведро с какой-то мутной жидкостью. Дед поскользнулся на этом ведре и с размаху тяжело рухнул на колено, выронив нож.
Этой секунды мне хватило. Я взлетел по крутой лестнице так быстро, как, наверно, не бегал никогда в жизни. Мурашки были по всему телу. Выскочив в пристройку, я с силой захлопнул за собой тяжелую дверь и судорожно задвинул массивный железный засов наружу. Из подвала раздался страшный удар в дверь, а затем - методичный, леденящий душу скрипуче-кряхтящий смех.
Я выбежал под шквальный ветер, в слепой панике попытался перемахнуть через забор, видимо, разодрав руки в кровь от торчащих в досках гвоздей и заусенцев, кое-как преодолев высокие доски, зацепился штаниной и порвал её, спрыгнул и побежал в сторону колхозной конторы, где находился кабинет участкового.
Милиция из района приехала на «Уазиках» только под утро. Дверь в подвал им пришлось выковыривать ломами - старик чем-то подпер ее изнутри. Как рассказывали менты: Захарыч сидел на деревянном табуретке посреди своей жуткой операционной. Пока они спускались по ступенькам, он перерезал себе шею скальпелем. Видимо, чтобы не дожидаться суда и расстрела.
То, что нашли следователи на заднем дворе и в степи за лесополосой, повергло в шок всю область. Останки многих людей. Идеально спрятанные, расчлененные с пугающей хирургической точностью. Дело быстро замяли и засекретили, перестройка перестройкой, а паника властям была не нужна. Да и это был не Чикатило, поиском которого тогда усиленно занимались.
Меня, конечно, затаскали по ментовкам, потрепали нервы, хотели даже «подтянуть», но потом отстали. К удивлению и к счастью, на заводе потом как-то даже не верили особо в эту историю, а потом и подзабыли. Даже Колька, водила с которым я работал в колхозе, ныне покойничек, никогда не припоминал этот случай и не поднимал эту тему.
Чего греха таить, я не скажу, что перестал пить после этого случая. Но на данный момент уже 13 лет, как трезвенник, по состоянию здоровья. После таких случаев можно и башкой тронуться.
Дом этого маньяка в итоге потом сровняли с землей бульдозером. А когда мой срок работы в колхозе закончился, и менты отстали с этим делом, я уехал оттуда навсегда. Но по сей день бывает такое, что, когда я захожу в гараж или чувствую резкий запах бензина пополам с хлоркой, у меня начинают дрожать руки. Мне всё кажется, что из темноты смотровой ямы сейчас вылезет сухой старик с водянистыми глазами и скрипучим голосом скажет: «Я ждал тебя, электрик...»
