— Женщина, уберите сумку! Нижняя полка — моя, я её заняла!
Антонина Семёновна не сразу поняла, к кому обращаются. Она как раз засовывала клетчатый баул под сиденье, когда над ней нависла фигура в леопардовом халате. Лет пятидесяти пяти, крашеная блондинка с начёсом, который пережил, кажется, несколько часовых поясов. В руке — пластиковый стакан с чаем.
— Вы мне? — Антонина выпрямилась.
— А кому ещё?! Я сюда вещи положила ещё на посадке! Вот, смотрите — пакет мой лежал!
— Не видела никакого пакета.
— Потому что убрали его куда-то! Нижняя полка — моя, у меня билет на неё!
Антонина достала свой билет. Молча. Восемнадцатое место. Нижняя. Купе три.
— У меня тоже нижняя. Восемнадцатое.
Блондинка выхватила бумажку, прищурилась.
— Семнадцатое у вас!
— Восемнадцатое.
— Дайте сюда!
Антонина не дала. Просто повернула листок к ней — читай сама. Блондинка смотрела секунд пять. Потом лицо её приобрело выражение человека, которому наступили на любимую мозоль, но признавать это он не намерен.
— Всё равно я здесь всегда езжу! Проводница знает!
— Я рада за вас обеих, — сказала Антонина и стала укладывать вещи дальше.
Сзади кто-то хихикнул. На верхней полке, свесив голову, лежал парень лет двадцати пяти, в наушниках. Один наушник он деликатно вынул.
— Тётенька, — сказал он блондинке, — у неё восемнадцатое. Видно же.
— А тебя не спрашивают, молодой человек!
— Меня нет. Просто говорю.
Блондинка развернулась, халат взметнулся. Пошла к проводнице — с видом человека, которому давно должны, но никак не отдают. Антонина села. Достала термос. За окном ползли серые платформы, потом пошли огороды, потом лес.
Через четыре минуты блондинка вернулась. Без проводницы. Молча легла на семнадцатое место — к стенке, демонстративно накрылась с головой.
— Мир восстановлен, — шёпотом прокомментировал парень сверху.
Антонина налила себе чаю. Поезд набирал ход.
Ехать было до Екатеринбурга — почти сутки. Антонина знала, что молчать блондинка долго не сможет. Такие не могут. Это не упрёк — просто наблюдение за сорок лет работы в школе. Она таких видела. Они обязательно возвращаются.
Вернулась через час.
— Вас как зовут? — спросила она, садясь напротив. Тон сменился — почти светский.
— Антонина Семёновна.
— Галина. — Пауза. — Я не со зла. Просто спина. Понимаете? Верхнюю не могу совсем.
— Понимаю. У меня тоже спина.
Галина посмотрела на неё. Что-то в этом взгляде было — не злость уже, скорее усталость пополам с привычкой воевать.
— Вы куда едете?
— К сыну.
— А я к дочери. — Помолчала. — Внука первый раз увижу. Три месяца уже, а они всё никак не позовут нормально. Я сама билет взяла.
Антонина ничего не сказала. Налила чаю — себе и, подумав, поставила второй стакан на столик.
Галина посмотрела на него. Взяла.
К вечеру выяснилось, что парень на верхней полке — Денис, едет на вахту, первый раз, немного боится, но виду не показывает. На второй верхней всю дорогу спал командировочный мужчина в костюме, просыпался только поесть и сразу засыпал снова.
Галина к ночи расцвела. Достала судок с котлетами — огромными, домашними, с хрустящей корочкой.
— Угощайтесь. Я всегда в дорогу готовлю. Привычка.
Денис котлету взял мгновенно. Антонина — после паузы.
— Хорошо жаришь, — сказала честно.
— Дочь говорит, что я солю много. — Галина фыркнула. — Она там своего насолила, что хочет, а мне указывает.
— Это у них возраст такой.
— Возраст! Тридцать два года — возраст. Я в тридцать два уже двоих поднимала.
— Другое время было.
— Время другое, люди те же.
Антонина с этим почти согласилась. Почти — потому что её сын в тридцать четыре был вполне ничего. Самостоятельный. Только звонил редко. Поэтому она и ехала — не потому что звал, а потому что сама соскучилась так, что стены давили.
— Ваш-то хоть звонит? — спросила Галина, будто прочитала.
— Раз в неделю.
— Мой зять — раз в никогда. Дочь звонит, но наспех. Всегда куда-то бежит, всегда некогда.
— Маленький ребёнок — это некогда и есть.
— Я понимаю! — Галина повысила голос, потом осеклась, посмотрела на спящего командировочного. — Я понимаю, — повторила тише. — Просто хочется быть нужной. Хоть немного.
За окном была уже темнота. Редкие огни. Денис уснул с наушниками. Командировочный похрапывал.
— Билет-то они знают, что ты взяла? — спросила Антонина.
Галина помолчала.
— Узнают, когда приеду.
Утром, часов в восемь, у Галины зазвонил телефон.
— Мама, ты где?! — голос дочери был слышен на всё купе.
— В поезде, Лариса.
— В каком поезде?!
— В обычном. Еду к тебе.
Пауза. Длинная.
— Мама, мы не звали тебя. Мы говорили — не сейчас, у нас ремонт, Кирилл не спит ночами, я не высыпаюсь...
— Я помогу.
— Мама! — В голосе дочери было что-то, от чего Антонина отвернулась к окну. — Твоя помощь — это когда ты командуешь на кухне и учишь Диму, как правильно держать ребёнка. Мне сейчас это не нужно!
Галина сидела ровно. Телефон держала двумя руками.
— Я твоя мать.
— Я знаю. Мама, разворачивайся на ближайшей станции.
— Лариса...
— Пожалуйста. — Голос стал тише, но не мягче. — Пожалуйста, не сейчас. Мы позвоним, когда будем готовы.
Звонок оборвался.
Галина положила телефон на столик. Смотрела на него. Потом взяла стакан — пустой — и стала смотреть в него.
Антонина не знала, что говорить. Да и надо ли — тоже не знала. Она налила кипятка, бросила пакетик. Поставила перед Галиной.
Та не шелохнулась.
— Развернуться, говорит, — сказала наконец. — Как будто я посылка.
— Она испугалась, — осторожно сказала Антонина.
— Чего испугалась?! Что мать приедет, пироги испечёт?
— Что будет не так, как она хочет. Они все сейчас такие — хотят сами. Без нас.
— Без нас, — повторила Галина. Горько, но без слёз. Слёзы, похоже, кончились ещё где-то до поезда.
Денис сверху молчал. Антонина видела — не спит, слышит всё, но молчит. Правильно делает.
— Я три месяца ждала, — сказала Галина. — Три месяца. Каждую неделю звонила. Скоро, мама. Скоро, мама. А потом перестала ждать и купила билет.
— Я знаю.
— Откуда?
— Я тоже купила. — Антонина кивнула на свою сумку. — Мой не звал. Я просто поехала.
Галина наконец посмотрела на неё. По-настоящему — первый раз за всю дорогу.
— И что, примет?
— Куда денется, — сказала Антонина. — Я его мать.
На станции Галина не вышла.
Антонина видела — думала. Долго смотрела в окно, пока поезд стоял. Потом платформа поплыла назад.
— Едешь? — спросила Антонина.
— Еду. — Галина забрала телефон, убрала в сумку. — Не за тем ехала, чтобы разворачиваться.
Денис сверху хмыкнул одобрительно.
— Только котлеты возьми, — сказал он. — Задобришь зятя.
Галина посмотрела на него. Потом неожиданно засмеялась — коротко, но по-настоящему.
— Умный, — сказала она. — Езжай на свою вахту, не пропади там.
— Не пропаду.
Антонина смотрела в окно. За стеклом шёл лес — бесконечный, молчаливый, равнодушный к тому, кто едет и зачем. Ей вдруг подумалось: вот так и жизнь. Едешь, едешь — а она за окном. И надо просто не выходить раньше времени.
Телефон завибрировал. Сын.
— Мам, ты когда приедешь?
— Завтра утром.
— Ладно. Я встречу. — Пауза. — Ты предупреждать-то мог бы заранее, а?
— Могла, — согласилась она. — Но не стала.
Он засмеялся. Она тоже.
Галина смотрела на неё и улыбалась — чуть завистливо, чуть с надеждой.
— Обойдётся, — сказала ей Антонина.
— Обойдётся, — повторила Галина. Не вопрос. Почти утверждение.
За окном лес сменился полем. Поезд шёл вперёд.