Тома вышла из детской на ватных ногах. За спиной остались две одинаковые кроватки, два сопящих комочка счастья, ради которых она готова была порвать любого. Но слова свекрови застряли в голове осколком стекла.
«Я просто смотрю на внучек и вообще не вижу никакого сходства. Ни на Вадима не похожи, ни на меня. И вообще — не нашей породы».
Девочкам был всего год. Какие могут быть разговоры про породу?
На кухне Вадим пил чай, уткнувшись в телефон. Тома села напротив и положила руки на стол. Пальцы дрожали.
— Вадим, нам нужно поговорить.
Он поднял голову. Взгляд у него был усталый, но спокойный. Слишком спокойный.
— Твоя мать опять приходила. — Тома старалась говорить ровно. — Сказала, что дети не нашей породы. И что твой двоюродный брат Гриша отказался быть крёстным. Ты знал?
Вадим отставил кружку. Шумно выдохнул.
— Знал.
— И ты молчал?
— А что я должен был сказать? — Он пожал плечами, но в голосе проскользнула нотка раздражения. — Мать есть мать. У неё свои тараканы.
— Тараканы? — Тома повысила голос. — Она назвала наших дочерей не нашей породы! Это не тараканы, Вадим. Это что-то другое. И Гриша… почему он отказался? Он же всегда был нормальным. Мы с ним хорошо общались.
Вадим опустил глаза. На несколько секунд в кухне повисла тишина, нарушаемая только тиканьем настенных часов.
— Он сказал, что не может, — глухо ответил Вадим. — Не объяснил причину.
— Врёшь.
Тома сама не ожидала, что скажет это вслух. Но слово вылетело — и назад его не вернуть. Вадим поднял голову, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на страх.
— Что?
— Ты врёшь, — повторила Тома. — Я знаю тебя двенадцать лет. Когда ты врёшь, у тебя дёргается левый глаз. Сейчас он дёргается.
Вадим потёр лицо рукой. Встал, подошёл к окну, долго смотрел на вечерний двор, где соседские дети гоняли мяч.
— Том, не лезь в это.
— Во что «в это»? — Она тоже встала. — Вадим, речь о наших детях! О твоих дочерях! Если есть что-то, что я должна знать, скажи мне сейчас.
Он обернулся. Взгляд стал жёстким.
— Ничего ты не должна знать. Всё в порядке. Мать — дура. Гриша — тоже дурак. Мы сами выберем крёстного. Забудь.
Но Тома не могла забыть.
Она легла спать с тяжестью в груди, но уснуть не смогла. Ворочалась, глядела в потолок, прокручивала разговор снова и снова. Рядом Вадим дышал ровно — спал? Или притворялся?
В два часа ночи она встала. Прошла в гостиную, включила ночник. На журнальном столике лежал старый семейный альбом — Вадим листал его пару дней назад, когда искал фотографию для бабушкиного юбилея.
Тома открыла альбом. Страницы шуршали под пальцами. Вот свадьба Вадимовых родителей. Вот он сам — маленький, с огромным букетом, стоит рядом с дедом. Вот их с Вадимом помолвка.
А в самом конце альбома, куда редко кто заглядывал, лежала фотография, которой Тома раньше не замечала. Точнее, она видела её мельком, но никогда не всматривалась.
На фото были двое мужчин. Один — Вадимов отец, Иван Петрович, которого Тома почти не знала: он ушёл из жизни, когда Вадиму было десять. Второй — худой, светловолосый парень с нагловатой улыбкой. Оба стояли на фоне старого деревенского дома.
Тома поднесла фото к свету. И замерла.
Лицо второго мужчины было частично заклеено белой бумажкой. Не вырезано, не замазано — именно заклеено, аккуратно, будто кто-то хотел скрыть его черты, но не уничтожить снимок полностью.
Сердце забилось чаще.
Она перевернула фото. На обороте корявым почерком было написано: «Ваня и Гриша. 1998».
Гриша. Её золовка звала его Гришей. Тот самый Гриша, который отказался быть крёстным.
Но зачем заклеивать лицо?
Утром Тома проснулась с твёрдым решением. Она дождалась, пока Вадим уедет на работу, уложила девочек на дневной сон и набрала номер золовки.
— Алё, Кать, привет. Это Тома. Слушай, у меня к тебе вопрос… про Гришу.
В трубке повисла пауза.
— А что про Гришу? — голос Кати звучал настороженно.
— Почему он отказался быть крёстным? Вадим сказал, что он просто не захотел. Но я чувствую — тут что-то не так.
Катя молчала так долго, что Тома уже решила: она бросила трубку.
— Том, — наконец сказала Катя, и голос у неё был странный — будто она решалась прыгнуть с высоты. — Ты Вадиму ничего не говори, ладно? Но я тебе скажу. Потому что ты мать этих детей и имеешь право знать.
— Говори.
— Гриша… он не просто двоюродный брат. Он… — Катя запнулась. — Короче, много лет назад, когда Вадик был маленьким, Гриша жил с ними. Мать Вадика, наша тётя София, взяла его к себе, потому что у его родителей были проблемы. И вот тогда… — Катя тяжело вздохнула. — Случилась одна история. Я не знаю всех подробностей. Но говорят, что Гриша… что он не совсем… ну, здоров психически. И что он сделал что-то такое, после чего его из семьи выгнали. А отец Вадика, Иван Петрович, запретил о нём говорить.
— Что сделал? — прошептала Тома.
— Я не знаю точно. Но знаю, что София Андреевна его боится. И что он дал слово никогда не приближаться к семье. А тут ты позвала его в крёстные… он, наверное, испугался. Или ему запретили.
Тома сидела, прижимая трубку к уху, и чувствовала, как холод ползёт по спине.
— Кать, а зачем тогда на фото его лицо заклеено?
— Какое фото? — удивилась Катя.
— В альбоме. Вадим и его отец. И Гриша. Но лицо Гриши заклеено бумажкой.
Катя снова замолчала. А потом сказала тихо, почти шёпотом:
— Том, я не знаю про фото. Но я знаю, что после той истории все фотографии Гриши были уничтожены. Мать Вадика лично рвала их. Если одна уцелела — это чудо. Или… — она запнулась. — Или кто-то её спрятал.
Тома положила трубку. Руки дрожали.
Она снова достала альбом, вытащила ту самую фотографию. Вгляделась в заклеенное лицо. И вдруг заметила то, чего не видела раньше: из-под бумажки торчал краешек ещё одной — более старой — фотографии. Будто эту наклеили поверх другой.
Тома аккуратно, кончиком ножа, поддела бумажку. Та отклеилась с лёгким шелестом.
Под ней было не лицо Гриши.
Под ней было лицо женщины. Той самой, которую Тома видела на старой свадебной фотографии Вадимовых родителей — но только там она стояла в стороне, почти незаметная.
На обороте этой, скрытой, фотографии было написано: «Ира и сын. 1997».
Ира. Тома никогда не слышала этого имени в семье мужа.
Вечером, когда Вадим вернулся с работы, Тома встретила его в прихожей. В руках она держала фотографию.
— Кто это? — спросила она без предисловий.
Вадим взглянул на фото и побледнел так, что Тома испугалась — не упадёт ли он.
— Где ты это взяла?
— В альбоме. Она была заклеена. Кто эта женщина? И кто этот ребёнок?
Вадим прошёл на кухню, сел, закрыл лицо руками. Долго молчал. А потом заговорил — глухо, срывающимся голосом:
— Это Ира. Моя… настоящая мать.
Тома почувствовала, как пол уходит из-под ног.
— Что?
— София Андреевна — не моя родная мать. — Вадим поднял глаза, и в них стояли слёзы. — Она моя тётя. Моя мать умерла, когда мне было два года. Отец женился на Софии, она меня удочерила. Но она всегда меня ненавидела. Потому что я был напоминанием о той, кого отец любил по-настоящему.
— А Гриша?
— Гриша — её родной сын. Он родился через год после свадьбы. И София всегда ставила его выше меня. А когда отец умер, она попыталась лишить меня наследства. Но отец оставил завещание — дом и часть денег отходили мне. Гриша озлобился. Он… — Вадим сглотнул. — Он пытался меня убить. Когда мне было двенадцать. Сбросил с лестницы. Я попал в больницу. После этого София отправила его в интернат, а всем сказала, что он психически болен. И запретила о нём говорить.
— А почему ты мне не рассказал?
— Потому что стыдно, — выдохнул Вадим. — Потому что я всю жизнь носил маску. Что у меня нормальная семья. Что мать меня любит. А на самом деле… она терпела меня только ради отца. А когда его не стало, я стал ей чужим. И Гриша… он её сын, каким бы он ни был. Она его боится, но она его любит. А меня — нет.
Тома подошла к мужу, обняла его за плечи. Он уткнулся лицом ей в живот и беззвучно заплакал.
— Прости, — шептал он. — Прости, что не сказал. Я боялся, что ты уйдёшь. Боялся, что ты подумаешь — я из плохой семьи.
— Ты — мой муж, — твёрдо сказала Тома. — Отец моих детей. И мне плевать, кто твоя мать по документам. Ты — это ты. А София Андреевна… она больше не переступит порог нашего дома.
Вадим поднял голову. В глазах его стояла надежда.
— Ты серьёзно?
— Серьёзно. — Тома вытерла его слёзы рукой. — Мы выберем крёстного сами. Без неё. И без Гриши. И заживём своей жизнью. Без их тайн и без их лжи.
Она посмотрела на фотографию, которая всё ещё лежала на столе. Женщина с тёмными волосами, с грустной улыбкой, прижимала к себе маленького мальчика.
— Знаешь что, — сказала Тома. — Завтра мы поедем в архив. Найдём твою настоящую мать. Её могилу. И познакомим её с внучками.
Вадим сжал её руку. И впервые за долгие годы улыбнулся не через силу — а от души.