Премьера Первой симфонии Дмитрия Шостаковича, состоявшаяся 12 мая 1926 года в Ленинградской филармонии, сделала 19-летнего выпускника консерватории одной из самых многообещающих фигур отечественной музыки. А последовавшие исполнения за рубежом познакомили с юным гением весь мир. Отмечая юбилейную дату, «Известия» размышляют, почему именно музыка Шостаковича стала настоящим звуковым портретом XX века и как эта способность выразить свое время проявилась в этапном опусе мастера.
Век Шостаковича
Если задаться вопросом, кто был главным советским композитором, ответ будет однозначным: Шостакович. Главным не по формальному статусу (хотя когда в СССР создали Союз композиторов, у руля его встал именно Дмитрий Дмитриевич), не по количеству наград (и этого тоже было с избытком), а по значимости наследия, творческому масштабу, а еще потому, что слово «советский» с именем Шостаковича неразрывно. И в этом его отличие от Сергея Прокофьева, музыканта, пожалуй, не менее крупного, однако заявившего о себе еще до революции, а затем долгое время успешно работавшего в эмиграции.
Именно Шостакович прошел с советской страной практически все этапы ее истории и запечатлел их в музыке: революционный энтузиазм и ураганная свобода 1920-х, ужас репрессий 1930-х, героический порыв Великой Отечественной, тяжелые послевоенные годы, светлые надежды оттепели, серые времена застоя… Своими сочинениями Дмитрий Дмитриевич говорил с соотечественниками о том, что не всегда возможно было произнести вслух. Например, известно, что на премьере Пятой симфонии в 1937 году многие в зале рыдали: медленная часть произведения была воспринята публикой как реквием по жертвам НКВД.
Но ничуть не меньше музыку Шостаковича ценят за рубежом. Почему же? Возможно, причина в том, что ее трагизм, острые контрасты, парадоксальность и вместе с тем отчаянное стремление к гуманизму оказались созвучны и понятны людям по всему земному шару. Как никому другому, Шостаковичу удалось создать звуковой портрет XX века — столетия самых кровавых войн, революций, великих злодейств и великих побед.
Симфония вместо кино
О том, что он на это способен, стало ясно уже тогда, 12 мая 1926 года, когда оркестр под управлением дирижера Николая Малько исполнил Первую симфонию Шостаковича. Создавая ее, автор едва сводил концы с концами и выискивал время для сочинения между утомительным таперским трудом в ленинградских кинотеатрах: основной заработок композитора на тот момент — игра на фортепиано во время показа немых фильмов. Кстати, аналогичным образом зарабатывали себе на хлеб и Любовь Орлова (будущая советская звезда №1, муза Григория Александрова, любимица Сталина и всей страны), и Лео Арнштам, режиссер фильма «Зоя» про Космодемьянскую (музыку к нему писал не кто иной, как Шостакович). Дело это было не особо творческое, и Митя Шостакович им тяготился. Хотя иногда и там на него налетало вдохновение.
В письме Льву Оборину Шостакович рассказывал:
«Шла вчера видовая картина «Болотные и водяные птицы Швеции». Я сел ее иллюстрировать. Впал в раж и таких стал птиц изображать, что небу стало жарко. Вдруг в зале раздается сильнейший грохот аплодисментов с прорезывающимися свистками. Обычно в кино аплодируют, протестуя, а отнюдь не восхищаясь. Я подумал: «Надо полагать, что картина дрянь, вот публика и протестует». Потом всё стихло. Через некоторое время опять грохот рукоплесканий. Потом картина кончилась. Ко мне подошла некая Шеффер и заявила: «Публик говорят, что нужно бегать от такой музика». Потом заведующий театром подошел к Владимирову (дирижер) и что-то стал говорить. Я потом подошел к Владимирову и спросил, что ему говорил зав. Владимиров засмеялся и сказал: «К заву во время картины приходила публика и говорила, что пианист, наверное, пьян». А Владимиров сказал заву: «Иллюстрация превосходная, и публика ваша ничего не понимает».
Описанный случай произошел примерно за полгода до премьеры Первой симфонии. Лишь в начале февраля 1926-го Шостакович решает оставить таперскую работу. И неизвестно, как сложилась бы его судьба, если бы не грядущий триумф, сразу обеспечивший юношу заказами и позволивший больше никогда не возвращаться к нелюбимому делу. Впрочем, с кино, уже звуковым, композитор будет связан всю жизнь. Больше, чем кто-либо другой из классиков. И это тоже признак его особой «сродненности» со своей эпохой — веком кинематографа.
Даже его академическая музыка предельно кинематографична (недаром так удачно легли фрагменты из симфоний Шостаковича на фильм «Броненосец «Потемкин» Эйзенштейна, звуковую версию которого подготовили в 1975 году для нового проката). В Первой симфонии уже чувствуется та «сюжетность», обостренная неожиданными контрастами, столкновениями разных тем, стремительными, почти монтажными переходами между совершенно разными по эмоциональному содержанию эпизодами.
Контрасты музыки и жизни
В первой части Первой симфонии мы слышим парадоксальное сочетание легкомысленной игривости и драматизма, нежной лирики и ужаса, открытой борьбы и затаенности. Во второй части Шостакович пускается в пляс: галоп стремительно несется в каком-то безудержном забытьи, но это вдруг сменяется медленной созерцательной темой, чтобы затем опять уступить место танцу, ставшему уже не беззаботным, а пугающе-фантасмагоричным, как наваждение, жуткий сон.
Третья — единственная медленная часть — становится лирическим центром. Но и здесь всё не безоблачно. Кажущееся спокойствие то и дело омрачается сомнениями и скрытыми угрозами. Ну а в финале возвращается прежняя действенность: грозная буря в оркестре вдруг сменяется нежной лиричной темой солирующей скрипки, после чего снова закручивается вихрь драматичных событий, но он сменяется пафосным «высказыванием» медных духовых, а затем — грохотом ударных… И пускай в итоге это приводит к победоносному ликованию, полному энергией борьбы, невозможно отделаться от мысли, что впереди, «за кадром», нас ожидают новые потрясения.
Детство и подростковые годы Шостаковича пришлись на самый динамичный период новейшей отечественной истории. В 10–11 лет он застал две русский революции, в годы гражданской войны поступил в Петроградскую консерваторию, ну а окончание учебы и начало взрослого творчества пришлись на эпоху НЭПа. За это время страна изменилась до неузнаваемости. И этот динамизм, вкупе с нестабильностью жизни, ощущением полной неопределенности будущего и постоянно присутствующим подсознательным страхом (как бы не попасть под этот каток истории) сполна воплотились в его творчестве.
Хотя именно в Первой симфонии, пожалуй, больше жизненного азарта, чем боязни; жажды бытия, чем страдания от него. Шостакович будто предвидит, что вступает в самую счастливую пору своей жизни. Впереди у него — невероятный творческий взлет, первый брак (с Ниной Варзар Митя познакомился в 1927-м), дружба и работа с величайшими современниками (Маяковский, Мейерхольд, Козинцев и другие), всеобщее признание. Первую играют Бруно Вальтер, Артур Родзинский, наконец, сам Артуро Тосканини; а Леопольд Стоковский прямо называет Шостаковича гением. Этот невиданный кредит доверия от мировой музыкальной общественности он оправдает сполна.
Новый век
Триумф продлится 10 лет, пока не грянет разгромная правдинская статья «Сумбур вместо музыки» — грозный окрик властей, перечеркнувший его прежние успехи и заставивший уже не Митю, но Дмитрия Дмитриевича до конца жизни бояться ареста, держа дома собранный узелок с вещами. А потом будет война, потом — обвинения в формализме и новая опала, потом — необходимость лицемерить и говорить написанные казенным языком речи на официозных мероприятиях…
Шостакович в полной мере испытал на собственной шкуре тяготы, горести, волнения как своего народа, так и поколения в целом. И нашел универсальный язык, понятный всем — но одновременно и полный иносказаний, шифров, недомолвок, ритуальных «фраз», за которыми скрывается нечто принципиально иное. Но разве нет и в этом яркой характеристики своего времени, когда даже в искусстве человек не мог быть в полной мере откровенен?
Скажем, финал уже упомянутой Пятой симфонии принято было трактовать как оптимистический. Но после смерти автора музыковеды пришли к тому, что здесь не радость, а гримаса радости; шествие на казнь, ликование из-под палки. Сегодня же принято считать весь опус амбивалентным. Это далеко не единственный пример у Шостаковича. Мастер эзопова языка, он самим фактом умолчания говорил гораздо больше, чем прямым высказыванием.
Вот только не надо считать такие явления дипломатичной осторожностью. «Конформизм» Шостаковича, в котором его потом не раз упрекали композиторы следующих поколений, «нонконформисты», следствие не амбиций и поиска выгод, а того страха, который всегда (по крайней мере с «Сумбура вместо музыки») следовал за ним неотступно. И при всех своих иносказаниях музыка Шостаковича гораздо более искренна, чем многие авангардные и вроде бы бросающие вызов цензуре поиски. Потому что рождена она не холодным разумом и творческим азартом, но самой жизнью в это непростое время, ее восприятием и осознанием себя песчинкой в водовороте океана под названием «XX век».
Впрочем, столетие закончилось, а музыка Шостаковича осталась. И оказалась не менее актуальной уже для нового времени, нового века. Сегодня, когда мы отмечаем 100 лет с премьеры Первой симфонии, это ощущаешь особенно явно.
Почему именно музыка Шостаковича оказалась самым точным звуковым портретом XX века?