– Мам, мы на пару часов. Ладно?
Денис поставил рюкзак у порога. Мирон уже прошёл в комнату – знал, где конструктор. Стеша тянула за руку зайца, которого не выпускала с тех пор, как родители стали жить раздельно.
Антонина сама попросила. Ещё в ноябре, когда Денис сказал, что подаёт на развод, она сказала: привози детей ко мне по субботам, я соскучилась, а вам обоим сейчас не до них будет. Думала – поможет. Думала – так правильно. Внуков она любила жадно, по-бабьи, и три месяца без них, пока они жили у Кристины на съёмной, были как три месяца без воздуха.
Кристина с детьми съехала в однушку на окраине. Денис остался в двушке – добрачной. Кристина знала, что спорить не о чем – забрала детей и ушла.
Первые субботы были праздником. Антонина пекла блины, Мирон помогал мешать тесто – серьёзный, сосредоточенный, язык набок от усердия. Стеша сидела на табуретке и командовала: «Больше масла, баба Тоня! И варенье!» Денис привозил их к десяти, забирал к шести. Всё по-людски.
Антонина в эти субботы чувствовала себя нужной. Не как в ателье – там она нужна чужим людям за деньги. А здесь – своим. Бесплатно. По-настоящему. Мирон прижимался к её боку на диване и молча смотрел мультики. Стеша залезала на колени и засыпала, уткнувшись носом в плечо. Тёплая, тяжёлая, живая.
А потом что-то сдвинулось.
К третьей субботе он стал опаздывать. К пятой – привозить на час раньше, а забирать на два позже. К восьмой – забирать к девяти вечера. К десятой – к половине одиннадцатого.
– Мне надо к адвокату, – говорил он. Или: – Пробки. Или: – Тут одно дело, мам.
Три отговорки. По кругу. Антонина выучила их наизусть.
Суббота превратилась в рабочий день. Утром – каша, мультики, одеть, обуть. Днём – прогулка, обед, тихий час для Стеши, который она уже переросла, но без которого к вечеру становилась невменяемой. Вечером – ужин, купание, ожидание. Ожидание – самое тяжёлое. Мирон садился на ковёр с конструктором и молчал. Стеша ходила от окна к двери и обратно. Антонина гладила бельё и смотрела на часы.
К седьмой субботе Мирон перестал ходить к окну. Стеша ещё ходила.
На восьмой субботе Антонина купила раскладушку – мальчик перерос диван, ноги свисали. В магазине продавец спросил: «Для внука?» Она кивнула. «Надолго?» Она не ответила.
На одиннадцатой субботе Денис приехал за детьми в одиннадцать ночи. Мирон давно спал на раскладушке, Стеша – в кресле, обняв зайца. Антонина вынесла мальчика на руках, завёрнутого в плед, – а Денис стоял у машины и даже не пошёл навстречу. Ждал. С телефоном в руке.
– Ты мог хотя бы подняться, – сказала Антонина.
– Мам, я тороплюсь.
Торопится. В одиннадцать ночи. С ребёнком на руках – она, а торопится – он.
На двенадцатой субботе Антонина поставила Денису условие: к семи. Ровно. Не к восьми, не к девяти. К семи – или в следующий раз не открою.
Он приехал в девять. Без звонка. Позвонил в дверь – как будто ничего не обещал.
– Ты сказал – к семи.
– Мам, ну что такого. Два часа.
– Два часа, Денис. Два часа я жду, Мирон спит, Стеша плачет. Каждую субботу – одно и то же.
– Ну извини.
Извини. Как будто локтем толкнул в автобусе, а не бросил детей на бабушку до ночи.
Ей пятьдесят девять. Пять дней в неделю в ателье, на ногах, с чужими подолами и чужими нервами. Руки сухие, сильные, в мелких проколах от игл. Этими руками она подняла Дениса одна – без мужа, без помощи. Хватило сил. Сейчас хватает, но дороже обходится. Спина к вечеру не разгибается, колени хрустят с утра.
***
На девятой субботе Антонина достала из рюкзака Стеши сменную одежду. На футболке – стикер с почерком Кристины: «Стеша – аллергия на клубнику. Капли в боковом кармане». В рюкзаке Мирона – стикер: «Витамины утром после еды, жёлтая баночка».
Рюкзаки собирала Кристина. Не Денис. Он за шесть лет не запомнил, что дочери нельзя клубнику, – однажды купил ей клубничное мороженое, и сноха потом полночи мазала ей щёки.
На десятой субботе Антонина учуяла на воротнике Дениса чужие духи. Сладкие, тяжёлые. Запомнила. Ничего не сказала.
На одиннадцатой Мирон за обедом тихо спросил:
– Баб, а кто такая тётя Элина?
Антонина положила ложку.
– Не знаю. А где ты её видел?
– У папы дома. Мы в среду у него были. У неё розовые тапки. И она не разрешает трогать телевизор.
Стеша добавила:
– А ещё она не умеет варить кашу. Каша с комками была.
Антонина вытерла руки о полотенце. Набрала Дениса.
– Кто такая Элина?
Пауза.
– Это знакомая, мам. Она временно –
– У тебя развод не закончен. Дети бывают у тебя дома. И там живёт женщина, которую они знают две недели.
– Мам, я взрослый человек.
– Взрослые люди не подселяют чужих тёток к своим детям, пока идёт развод.
– Мам, не лезь.
Повесил трубку. Антонина посмотрела на телефон. Потом на Мирона. Мальчик спокойно ел суп. Как будто так и надо – папа вешает трубку, у папы новая женщина, а бабушка стоит и молчит.
***
Через две недели позвонила Кристина. Не для жалоб – для дела.
– Антонина Петровна. Денис подал в суд на полную опеку.
– Опеку?
– Он хочет, чтобы дети официально жили с ним. Подал заявление, приложил справку с работы –
– С какой работы? Он два месяца без работы сидит.
– Оформился неделю назад. Друг устроил на полставки, для документов. И квартиру указал – двушку. А я на съёмной однокомнатной. По бумагам у него условия лучше.
– Кристина. Зачем ему опека? Он детей ко мне каждую субботу сплавляет.
Кристина помолчала.
– Затем, Антонина Петровна, что если дети с ним – алименты плачу я. А не он. Двадцать пять процентов от моей зарплаты. Каждый месяц. А дети всё равно у вас. Он получает деньги, вы – детей, Элина – свободного мужчину. Все довольны. Кроме меня и детей.
Вот тут Антонина села.
– Он это тебе сказал? Про алименты?
– Прямо. Сказал: «Мать любит внуков, пусть растит. А я не дурак – платить за тех, кого она и так кормит». Даже посмеялся. Как будто пошутил.
Антонина сжала телефон. Пальцы побелели.
– А содержать детей – кому? По его плану?
– Вы. Бесплатно. Из своей пенсии и зарплаты. А мои алименты – ему на жизнь. Он даже посчитал: с моей зарплаты это около семнадцати тысяч. Плюс его полставки. Плюс Элина работает. Нормально устроился.
– Он посчитал.
– Посчитал. А рюкзаки детям – не собирал ни разу.
Антонина молчала.
– Я не прошу вас быть на моей стороне, – сказала Кристина. – Он ваш сын. Но вы должны знать, во что вас втягивают. Потому что он вам этого не скажет. Он скажет: «Мам, ты же любишь внуков». И вы согласитесь. Потому что любите.
Положила трубку. Посидела минут пять. Потом встала и поехала к Денису.
***
Ключи у неё были – Денис сам дал два года назад. Открыла дверь. В прихожей – женские кроссовки, не её размер. В кухне – две чашки, тарелка с недоеденной пиццей. Дениса не было. Антонина села в кресло и стала ждать.
Через сорок минут замок щёлкнул. Денис вошёл, увидел мать – замер.
– Мам? Как ты –
– Ключи. Ты сам давал. Денис, сядь.
За ним стояла девушка – светлые волосы, испуганные глаза.
– Нам надо поговорить, – сказала Антонина. – Вдвоём.
Элина посмотрела на Дениса. Он кивнул. Она ушла в комнату.
Денис сел на табуретку. Антонина осталась в кресле.
– Ты подал на опеку.
– Имею право.
– Имеешь. Вопрос – зачем. Ты хочешь воспитывать детей?
– Хочу.
– Денис. Ты за двенадцать суббот ни разу не забрал их вовремя. Ни разу не собрал им рюкзак. Ты не знаешь размер обуви сына. Ты привёз дочери мороженое, от которого её обсыпало. Какое воспитание?
– Мам, хватит.
– Нет, не хватит. Ты хочешь, чтобы Кристина платила тебе алименты. Семнадцать тысяч в месяц. А дети жили у меня. Бесплатно. Потому что бабушка любит внуков и не откажет. А ты – в двушке с Элиной. Новая жизнь. Свободный. С деньгами.
Денис потёр лицо.
– Мам, это не так.
– Это так. Ты сам Кристине сказал – про «не дурак» и «мать вырастит». Забыл?
Он дёрнулся.
– Откуда –
– Оттуда. Денис, я тридцать три года на ногах. Я тебя подняла одна. И я точно вижу, когда мой сын врёт. Ты сутулишься, когда врёшь. Вот как сейчас.
Он выпрямился. Машинально.
– Мам, ну подумай. Тебе нравится с ними. Мирон к тебе тянется. Стеша –
– Мирон и Стеша – твои дети. Не мои. Я – бабушка. Бабушка печёт блины по субботам и отпускает домой. Бабушка не работает нянькой шесть дней в неделю, чтобы сын мог жить с новой женщиной на деньги бывшей жены.
– Ты всё упрощаешь –
– Нет, Денис. Это ты всё упрощаешь. Детей – маме. Деньги – себе. Ответственность – никому. Простая схема. Только я в ней не участвую.
– Кристинка сама виновата –
– В чём? В том, что съехала на съёмную, а тебе двушку оставила? В том, что рюкзаки собирает? В том, что аллергию дочери помнит? В чём, Денис? Скажи мне конкретно.
Тишина. Длинная.
– Я подам на опеку, – сказал он тихо. – Суд мне её даст.
– Подавай. А ко мне в субботу – не вези. Ни в эту, ни в следующую. Ни разу.
– Что?
– Я не буду бесплатной нянькой для твоей схемы. Хочешь опеку – воспитывай. Вари кашу. Вставай в шесть утра. Забирай из сада. Покупай колготки, заколки, витамины, пластилин, краски для рисования. Находи врача, когда температура. Сиди ночью, когда Стеша плачет. Ты же отец. Вот и давай.
Денис побледнел.
– Ты серьёзно?
– Ключи верни. Мои. От моей квартиры.
Он полез в карман. Достал связку. Снял ключ. Положил на стол. Рука подрагивала.
– Когда научишься отвечать за своих детей – звони. Номер знаешь.
Антонина встала и вышла. На лестнице остановилась на площадке между этажами. Прижала ладонь к груди – сердце колотилось. Постояла минуту. Два вдоха. Три. Пошла вниз.
***
Через два дня она позвонила Кристине.
– У тебя есть адвокат?
– Есть. Но шансы средние.
– Я хочу поговорить с твоим адвокатом. Я готова дать показания. Все три месяца. Опоздания. Элина в квартире. И то, что он сам сказал про алименты.
Кристина молчала.
– Вы понимаете, что это – против сына?
– Я понимаю одно: мне пятьдесят девять лет. Я работаю шесть дней в неделю. Я хочу в субботу спать до девяти, а не варить кашу на троих. Я хочу поехать к подруге в Тверь. Я люблю внуков. Но я не обязана ломать свою жизнь, потому что мой сын не хочет отвечать за свою.
Через неделю Антонина сидела в маленьком кабинете на третьем этаже. Адвокат – женщина лет сорока, короткая стрижка, на стене диплом и детский рисунок в рамке.
Антонина рассказала. Три месяца – каждые выходные. Девять опозданий. Четыре раза – больше чем на три часа. Один раз – до одиннадцати ночи. Женщина в квартире, которую дети видели дважды. И его слова – дословно.
Рассказала спокойно, по фактам, как швея снимает мерки – точно и без лишнего.
Адвокат записывала. Переспрашивала даты, время. Антонина помнила всё. Двенадцать суббот – как двенадцать стежков, каждый на своём месте.
– Вы готовы подтвердить это в суде? Под протокол? – спросила адвокат.
– Готова.
– Сын может перестать с вами общаться.
– Может.
– Родственники осудят.
Антонина посмотрела в окно. Во дворе мальчик лет шести раскачивался на качелях. Рядом стояла женщина и держала за руку девочку помладше.
– Осудят. Переживу.
***
Суд был в четверг.
Антонина надела тёмный пиджак. Строгий, с прямыми плечами.
В коридоре суда пахло бумагой и мокрой обувью. Март, с крыши текло. Кристина сидела на скамейке – бледная, с папкой на коленях. Рядом адвокат. Денис стоял у окна с телефоном. Элины не было – видимо, не рискнула прийти. Или он не позвал.
Антонина села на скамейку через три места от Кристины. Не рядом – чтобы не выглядело сговором. Хотя кто кого обманывает. Все всё понимали.
Когда Антонину вызвали, Денис поднял голову – и лицо стало серым. Он не ожидал. Думал – мать посердится и отойдёт. Через неделю позвонит сама. Она же всегда звонила первая.
Антонина встала перед судьёй. Говорила коротко. Три месяца – каждые выходные дети у неё. Опоздания – девять раз. Один раз – до одиннадцати ночи, ребёнок спал на раскладушке в одежде. Работа у отца фиктивная – полставки через друга. Женщина в квартире, которую дети едва знают. И его слова, которые Антонина повторила дословно.
В зале было тихо. Судья записывала. Адвокат Кристины кивала. Адвокат Дениса смотрел в стол.
Денис смотрел на мать из зала. Лицо мягкое, ямочки – весь в отца. И так же, как отец, молчал, когда крыть было нечем.
После заседания он подошёл в коридоре. Лицо серое, руки в карманах. Адвокат его ждал у выхода – поглядывал на часы.
– Ты меня сдала.
– Я рассказала то, что было. Двенадцать суббот. Всё как есть.
– Я их люблю.
Потом сказал тихо:
– Ты мне не мать после этого.
Он развернулся и ушёл. Не оглянулся. Спина прямая – впервые за долгое время не сутулился. Но не от уверенности. От злости.
Антонина вышла на крыльцо суда. Ветер холодный, мокрый. Постояла. Руки спрятала в карманы – пальцы ледяные. Закрыла глаза на секунду. Потом открыла и пошла к метро.
***
Решение пришло через три недели. Дети остаются с матерью. Денис платит алименты – тридцать пять тысяч на двоих. Встречи – каждые вторые выходные.
Кристина позвонила в тот же вечер.
– Суд учёл ваши показания. Адвокат сказала – они были решающими.
– Береги их, – сказала Антонина.
– Приезжайте. Мирон каждый день спрашивает, когда баба Тоня приедет. Вчера сказал: «Она обещала научить меня пришивать пуговицы».
Антонина улыбнулась. Впервые за месяц.
Прошло три месяца после суда.
Денис не звонит. К детям ездит через раз. Алименты переводит, но каждый раз на день позже срока.
Сестра из Рязани написала: «Мать не должна идти против сына».
Антонина шьёт. Шесть дней в неделю. По субботам тихо – ни рюкзаков, ни каши, ни зайца на диване. Раскладушку убрала в кладовку. Пусть стоит.
Иногда скучает. По Мирону, который знает двадцать три названия динозавров. По Стеше, которая раскладывает пуговицы по цветам.
Но потом вспоминает. «Мать любит внуков, пусть растит. А я не дурак».
Она пошла против родного сына. Ради его же детей. И ради себя. Предала – или правильно сделала?