— Толя, если твоя сестрица Алена еще раз назовет мою рассаду порея «какими-то дохлыми сорняками», я этот порей внедрю ей прямо в прическу, — Рита решительно грохнула на стол чугунную сковородку с остатками утренней яичницы. — Вместе с комом земли. И мне плевать, что она три тысячи в салоне отдала.
— Ритусь, ну чего ты заводишься на ровном месте? — Толя испуганно отпрянул, защищая грудью чашку с недопитым чаем. — Алена от чистого сердца. Она просто считает, что на шести сотках надо отдыхать, а не кверху задом торчать. Человек из города приехал, воздухом подышать.
— Человек из города приехал жрать на халяву, — отрезала Рита, оглядывая поле боя.
Май в этом году выдался сумасшедший. Солнце пекло так, будто решило выдать годовую норму тепла за две недели. На календаре середина месяца, земля прогрелась, птицы орали как ненормальные, а у Риты на дачном участке под Вырицей назревала третья мировая война. И виной всему был Толя, который в прошлую пятницу, ни слова не говоря жене, благодушно ляпнул на семейном ужине у свекрови: «Да ладно вам в душной квартире сидеть, поехали к нам на дачу! Места всем хватит!»
Места, может, и хватило бы, если бы под под словом «все» подразумевались нормальные люди, а не табор родственников со стороны мужа, прибывший на трех машинах. Алена, тридцатипятилетняя Толина сестра с амбициями столичной штучки и вечным поиском себя, привезла с собой не только свой капризный характер, но и двоих детей-близнецов семи лет, которые по разрушительной силе могли конкурировать с небольшим смерчем. Вместе с ними притащился и Аленин муж, безмолвный Вадик, выполнявший при жене функции водителя, грузчика и громоотвода. И вся эта кавалькада завалилась на участок в пятницу вечером, когда Рита только-отыскала в сарае свои любимые плоскорез и секатор.
— Мам, а где мои белые шорты? — в кухню, лениво шаркая шлепками, сползла двадцатилетняя Наташа. — Там близнецы Алены на веранде красками рисуют. Кажется, на твоем новом шезлонге.
Рита глубоко вздохнула. Метод радикального пофигизма, который она пыталась практиковать последние два дня, трещал по швам.
— Наташа, шорты в комоде. И если близнецы измажут шезлонг, отмывать его будешь ты вместе со своей тетей, — Рита взяла губку и принялась ожесточенно тереть сковородку. — Кстати, почему ты еще не за компом? Тебе к сессии готовиться не надо?
— Мам, ну какая сессия в такую жару? — Наташа зевнула и полезла в холодильник в поисках чего-нибудь сладкого. — Там Гордей с пацанами шашлык собирается делать. Сказал, Вадик спонсирует.
Спонсорство Вадика обычно ограничивалось покупкой самого дешевого маринованного мяса в пластиковом ведре, от одного запаха которого у Риты начиналась изжога. Но восемнадцатилетний Гордей, Толин и Ритин сын, пребывал в том нежном возрасте, когда количество поглощаемой еды важнее ее качества. Гордей как раз вошел в дом, гремя пустыми пятилитровыми баклажками из-под воды.
— О, мам, привет. Там папа сказал, у тебя в заначке угли были. Где они? — Гордей утер лоб ладонью, оставив на щеке черную полосу.
— Угли в сарае, под старыми куртками. И не смей трогать березовые дрова для бани! — крикнула Рита ему вдогонку, но сын уже испарился, оставив за собой шлейф уличной пыли.
Через пять минут Рита вышла на крыльцо. Картина, открывшаяся ее взору, могла бы довести до инфаркта любого ландшафтного дизайнера.
На аккуратном, лично Ритой взлелеянном газоне стояла огромная надувная палатка, которую Вадик устанавливал с таким видом, будто монтировал космический модуль. Чуть поодаль, прямо на грядке с ранней редиской, стоял шезлонг. В нем, раскинув руки и подставив бледное лицо майскому солнцу, возлежала золовка Алена. На ней были огромные солнцезащитные очки в пол-лица и шелковый халат, который на фоне навозной кучи у забора смотрелся особенно изысканно.
— Алена, — Рита подошла ближе, стараясь, чтобы голос звучал максимально спокойно. — Ты лежишь на моей редиске.
Золовка лениво сдвинула очки на кончик носа.
— Риточка, ну какая редиска? Ей цена тридцать рублей за пучок на рынке. Стоит ли так убиваться из-за земли? Земля должна дарить энергию, а ты из нее культ устроила. Вот я сейчас лежу и чувствую, как из меня вся городская нега уходит.
— Вместе с моими всходами, — прошипела Рита. — Встань, пожалуйста. Переставь шезлонг на дорожку. Или вон, к Толе иди, он как раз собрался старую яблоню пилить. Поможешь энергией.
Из-за угла дома выскочили близнецы с дикими воплями. В руках у одного из них был Ритин любимый садовый совок, которым он со знанием дела ковырял клумбу с голландскими тюльпанами, купленными осенью по бешеной стоимости на выставке.
— Мама! Смотри, какого червяка мы откопали! — заорал младший, пытаясь сунуть склизкое земноводное прямо в лицо матери.
— Фу, убери эту гадость! — взвизгнула Алена, даже не подумав сделать замечание по поводу уничтожения тюльпанов. — Рита, скажи своим детям, чтобы они убрали собаку. Васька опять лает на мальчиков.
— Васька лает, потому что они в него шишками кидают, — раздался сверху голос пятнадцатилетней Полины.
Младшая дочь Риты сидела на ветке старой груши с телефоном в руках. Полина вообще предпочитала не спускаться на землю, пока по участку бродили родственники. Она заняла стратегическую высоту и оттуда вела наблюдение.
— Полина, слезь сомнительной прочности сука, — крикнул Толя, проходивший мимо с пилой. — И вообще, помогла бы матери. Вон, Алена говорит, у нас в доме полы не мешаны.
Рита медленно повернулась к мужу. Глаза ее сузились.
— Толя, повтори, что сказала твоя сестра?
Толя моментально понял, что наступил на мину. Он сделал шаг назад, крепче сжимая пилу, как средство самообороны.
— Да ничего такого, Ритусь... Просто она заметила, что на веранде песок. Дети же ходят, туда-сюда...
— Вот пусть дети и подметут. Вместе со своей мамой, — Рита развернулась на каблуках и пошла в дом. Внутри нее все клокотало.
«Кавказская пленница», — вспомнила она вдруг фразу из старого фильма. — «В моем доме не выражаться!» Только выражаться хотелось именно ей. И исключительно трехэтажными конструкциями.
На кухне царил хаос. На столе высилась гора посуды после завтрака. Вадик, добравшись до дачного водопровода, решил помыть свою машину прямо посреди двора, из-за чего напор в раковине упал до тонкой, унылой струйки. Гордей с друзьями уже вовсю гремели мангалом, требуя шампуры и «какой-нибудь тазик под мясо».
— Мам, а где шампуры? — Гордей заглянул на кухню. — И папа просил топорик для дров.
— Шампуры в гараже. Топорик там же. И передай отцу, что если он еще раз разрешит Вадику мыть машину шлангом для полива огурцов, я этот шланг Вадику вокруг шеи завяжу, — Рита с грохотом вытащила из шкафа эмалированный таз.
— Понял, ухожу, — Гордей благоразумно ретировался.
Рита села на табуретку и подперла щеку рукой. «Заставь дурака Богу молиться, он и лоб расшибет», — подумала она о муже. Толя всегда отличался повышенным хлебосольством за чужой счет. Сам-то он на даче в основном руководил процессом с крыльца, держа в руках кружку с квасом, пока Рита полола, сажала и поливала. А теперь он решил поиграть в радушного барина.
В окно было видно, как на участок въехала еще одна машина. Из нее с грацией престарелой императрицы вышла свекровь, Элеонора Сергеевна. На ней был парадный спортивный костюм ярко-бирюзового цвета. За ней, семеня мелкими шажками, шел Толин дядя, дядя Боря, глуховатый старик, чей визит всегда сопровождался громкими и неуместными комментариями.
— О господи, — выдохнула Рита. — Полный комплект. Не хватало только цыган с медведями.
Свекровь с порога взяла быка за рога.
— Ритуля! — зычным голосом пропела Элеонора Сергеевна, заходя в дом и брезгливо оглядывая прихожую. — Какая у вас тут... первозданная глушь. А чего это дорожка к дому не выложена плиткой? Толик говорил, вы в прошлом месяце премию получили. Куда деньги-то девали?
— На продукты, Элеонора Сергеевна. Цены в магазинах видели? Скоро за кусок сыра придется почку отдавать, — Рита встала навстречу, натягивая на лицо дежурную улыбку.
— Ой, ну не преувеличивай. Надо уметь экономить. Вот Аленочка всегда находит акции. Кстати, Аленочка жалуется, что у нее от вашего воздуха голова разболелась. Ей бы прилечь. Где у вас гостевая комната?
— Гостевая комната у нас занята вещами Полины и Гордея. Алена может прилечь в палатке, которую ее муж так старательно ставит посреди моего газона, — Рита сложила руки на груди.
Элеонора Сергеевна поджала губы так, что они превратились в узкую ниточку.
— Ну конечно, как всегда, гостеприимство на грани фантастики. Ладно, Борис, иди во двор, помоги Толе. А то он там один, как перст, а эти оболтусы молодые только мясо ждут.
Дядя Боря, который расслышал только слово «мясо», радостно закивал.
— Мясо — это хорошо! А наливать будут? Погода-то шепчет! Займи, но выпей!
— Борис, угомонись! — гаркнула на него свекровь. — Какое «наливать» в полдень?
Рита ушла вглубь дома, чтобы не присутствовать при продолжении этого высокосветского диалога. Ей хотелось забиться в самый дальний угол и затихнуть. Но покой ей только снился. Через полчаса двор огласился криками.
Рита выбежала на улицу. Оказалось, что близнецы, оставленные без присмотра, решили поиграть в индейцев. Для этого они использовали шланг, который Вадик бросил включенным. В итоге половина участка превратилась в филиал болота, а драгоценная рассада перцев, которую Рита только утром вынесла на веранду для закаливания, оказалась безжалостно растоптана в ходе «сражения».
Толя стоял рядом и растерянно чесал затылок.
— Ну, Ритусь... дети же. Не доглядели.
Алена, даже не встав с шезлонга, лениво подала голос:
— Рита, не ори на детей. У них гиперактивность. Им нужно выплескивать энергию. И вообще, эти твои перцы все равно выглядели какими-то чахлыми.
Это была последняя капля. В голове у Риты что-то щелкнуло с отчетливым металлическим звуком. Пафос и драма уступили место холодному, расчетливому разуму женщины, которая двадцать лет руководила отделом логистики и знала, как справляться с форс-мажорами.
Она не стала кричать. Она даже улыбнулась, отчего Толя инстинктивно сделал еще два шага назад.
— Действительно, — сказала Рита удивительно спокойным голосом. — Что это я? Дети есть дети. Энергия — это святое. Толя, милый, иди сюда.
Муж нехотя подошел.
— Да, Ритусь?
— Нам нужно серьезно поговорить. В доме.
Они зашли на кухню. Рита закрыла дверь на задвижку.
— Толя, ты помнишь, кто платит за эту дачу? — тихо спросила она.
— Ну... мы вместе... — пробормотал он.
— Напоминаю: участок принадлежит моей маме. Кредит за пристройку выплачиваю я со своих подработок. Ты в прошлом месяце все свои свободные деньги спустил на новые зимние шины, которые сейчас преспокойно гниют в гараже.
— Ну Ритусь, ну к чему эти подсчеты...
— К тому, Толечка, что праздник невиданной щедрости окончен. Сейчас ты выходишь во двор и вежливо, но твердо объясняешь своей дорогой родне, что лавочка закрывается. Время — два часа дня. В четыре часа ног их здесь быть не должно. Вместе с палаткой, шезлонгом, близнецами и дядей Борей.
— Ты с ума сошла? — Толя вытаращил глаза. — Как я им это скажу? Это же моя мать! Моя сестра! Они обидятся на всю жизнь!
— Значит, у них будет долгая и увлекательная обида, — Рита взяла со стола ключи от машины. — А чтобы тебе лучше думалось, я забираю Полину и Наташу и уезжаю в город. Гордей останется с тобой — помогать убирать тот свинарник, который вы устроили. Если к моему возвращению завтра вечером здесь останется хоть один фантик от конфет твоих племянников, или если я увижу хоть один след на газоне — ты переезжаешь жить к маме. В ее прекрасную двухкомнатную хрущевку. Навсегда.
— Рита, ты не посмеешь! — Толя попытался взять ее за руку, но она ловко увернулась.
— Посмотри мне в глаза, Толя. Похоже, что я шучу?
Толя посмотрел. В глазах жены светилась такая ледяная решимость, перед которой бледнели все аргументы Элеоноры Сергеевны.
Рита открыла дверь, вышла на веранду и громко позвала:
— Девочки! Полина, Наташа! Собираем вещи, мы уезжаем в город. В кино пойдем, в кафе посидим. Нас здесь больше ничего не задерживает.
Через пятнадцать минут машина Риты, взметнув облако пыли, скрылась за поворотом дачного кооператива. В салоне играла старая песня Антонова, Полина увлеченно щелкала семечки, а Наташа выбирала в телефоне, какой фильм они будут смотреть в кинотеатре.
— Мам, а папа там справится? — спросила Наташа, глядя в окно.
— Твой папа — взрослый мальчик, — отозвалась Рита, уверенно крутя руль. — Иногда полезно остаться один на один со своими иллюзиями. И со своей мамой.
В воскресенье вечером Рита возвращалась на дачу в полном одиночестве. Девчонок она оставила в городе — у них начались свои дела. Погода к вечеру сменилась, набежали тучи, пахло грозой.
Подъезжая к участку, Рита ожидала увидеть все что угодно: от разгромленного дома до демонстративно запертых ворот. Она припарковала машину и медленно вошла на калитку.
На участке царила звенящая, почти неестественная тишина.
Палатки не было. Шезлонг стоял на веранде, аккуратно сложенный и протертый до блеска. Газон, конечно, пострадал, но ямы от колес Вадиковой машины были аккуратно засыпаны землей и разровнены граблями. На клумбе с тюльпанами сиротливо торчали три уцелевших цветка, но земля вокруг них была прополота так тщательно, будто там трудилась бригада профессиональных садовников.
Рита вошла в дом. На кухне было непривычно чисто. Вся посуда вымыта и расставлена по местам. На плите стояла большая кастрюля, накрытая полотенцем.
На диване в гостиной, свернувшись калачиком, спал Гордей, тихо посапывая. А на крыльце, глядя на закат, сидел Толя. Вид у него был такой, словно он только что вернулся из трехнедельного похода по тайге без единого сухпайка.
— Уехали? — тихо спросила Рита, подходя сзади.
Толя вздрогнул, обернулся и посмотрел на нее преданными глазами побитой собаки.
— Уехали, Ритусь. Еще вчера в пять часов вечера.
— И как все прошло? — Рита присела на ступеньку рядом.
— Мама сказала, что ты змея подколодная и у тебя нет сердца, — вздохнул Толя. — Алена кричала, что я тряпка и подкаблучник. Вадик просто молча вещи собирал. Дядя Боря вообще не понял, почему мы уезжаем, и требовал продолжения банкета.
— А ты?
— А я сказал им, что если они сейчас же не уберутся, то я сам им колеса проткну. Потому что мне моя семья дороже, и вообще... ты права. Они за два дня устроили тут черт знает что. Я вчера весь вечер газон ровнял. И вот... суп сварил. Из того, что в холодильнике осталось. Куриный, с вермишелью. Попробуешь?
Рита посмотрела на мужа. На его щеке красовался свежий след от комариного укуса, руки были в царапинах от яблоневых веток, но в глазах появилось то самое здравомыслие, которого ей так не хватало все эти дни.
— Попробую, — улыбнулась Рита. — Ладно уж, кормилец. Пошли твой суп дегустировать.
Они сидели на чистой кухне, ели горячий суп, который оказался вполне сносным, хоть Толя и переборщил с лавровым листом. Жизнь медленно возвращалась в свое привычное, мирное русло. Рита уже мысленно составляла план спасения пострадавших перцев и думала, какие цветы посадить на месте затоптанных тюльпанов. Справедливость восторжествовала, покой был восстановлен.
Казалось бы, история закончилась полной и безоговорочной победой здравого смысла. Рита блаженно растянулась на диване, слушая, как по крыше застучали первые тяжелые капли майской грозы. Толя тихонько возился в прихожей, убирая обувь. Но идиллия длилась недолго. Ровно до того момента, пока на кухонном столе не завибрировал забытый Толей телефон. Экран загорелся, и Рита чисто машинально скользнула взглядом по всплывшему сообщению от Алены. То, что там было написано, заставило Риту мгновенно сесть и сбросить с себя остатки дремоты. Судя по всему, уезжая, дорогая родня оставила после себя такой «сюрприз», по сравнению с которым растоптанная рассада показалась бы Рите невинной детской шалостью.
Рита несколько секунд тупо смотрела на светящийся экран. В сообщении от Алены, украшенном кучей смайликов в виде домиков и ключиков, красовался текст: «Толик, мы всё завернули в лучшем виде! Ключ от вашего старого сарая, как ты и просил, отдали Семену из тридцать четвертого участка. Он сказал, что заберет лодку и генератор прямо сегодня вечером, раз вы всё равно их продаете за бесценок. Деньги переведет мне на карту, я потом тебе скину долю. Чмоки!»
Рита медленно перевела дыхание. Старый дедовский генератор, который Толя холил и лелеял, и надувная двухместная лодка, купленная на прошлый юбилей, преспокойно стояли в дальнем углу сарая. И продавать их никто не собирался. Более того, Семен из тридцать четвертого участка был местным дачным пронырой, который скупал у нетрезвых или доверчивых садоводов любой хлам за копейки, чтобы потом перепродать в городе.
— Толя! — голос Риты прозвучал так, что Гордей на диване мгновенно открыл один глаз, а Васька-пес поджал хвост и ушел под стол. — Подойди-ка сюда, мой золотой.
Толя, застывший в дверях с кроссовком в руке, побледнел.
— Ритусь, что случилось? Я же всё убрал...
— Скажи мне, дорогой супруг, а когда это ты решил заняться благотворительностью в пользу своей сестры? Какую такую лодку и генератор ты ей поручил продать Семену?
Толя выронил кроссовок. Его челюсть медленно поползла вниз.
— Какую лодку?.. Какому Семену?.. Я ничего не продаю!
— А вот Алена считает иначе, — Рита развернула к нему телефон. — Она уже и ключ Семену отдала. И долю тебе обещает скинуть. Видимо, на новые шнурки для твоих зимних шин.
Толя вчитался в экран, и на его лице отобразилась такая гамма чувств, которой позавидовал бы любой драматический актер. Сначала оно покраснело, потом пошло пятнами, а затем в глазах зажегся недобрый огонь.
— Ах ты... — Толя осекся, вспомнив про запрет на крепкие выражения. — Да она с ума сошла! Я вчера, когда они вещи собирали, в сердцах буркнул Вадику, что от этой дачи одни убытки, хоть лодку с генератором продавай, чтоб бензин окупить! А Алена, видимо, подслушала!
— И решила, что добро пропадает, — Рита решительно поднялась с табуретки. — Время — девять вечера. Семен, если у него есть хоть капля коммерческой жилки, уже грузит твое имущество в свой разбитый прицеп. Гордей, подъем! Родина в опасности!
Гордей подскочил как ошпаренный. Через минуту все трое — Рита, Толя и сын — уже неслись по раскисшей от первых капель дождя дачной дорожке в сторону тридцать четвертого участка.
Около забора Семена действительно царило оживление. В тусклом свете фонаря Семен, кряхтя, вытаскивал из багажника своей старой «четверки» Ритину любимую надувную лодку в брезентовом чехле, а рядом на траве уже красовался тяжелый зеленый генератор.
— Стоять, коммерсант! — рявкнул Толя, перемахнув через лужу с прытью, которой Рита от него не ожидала последние лет десять. — Руки убрал от чужого имущества!
Семен от неожиданности выронил чехол и испуганно уставился на пришедших.
— Толян, ты чего? Мне Аленка, сестра твоя, ключ дала. Сказала, вы съезжаете, дачу продаете, а вещи за бесценок отдаете. Я ей уже и задаток на карту кинул — пять тысяч!
— Пять тысяч?! — взвыл Толя. — Этот генератор тридцать стоит! А ну отдавай ключ!
— Не отдам, пока бабки назад не получу! — пошел на принцип Семен, загораживая собой генератор. — Я честный покупатель! У меня сделка!
Рита спокойно обошла мужчин, подняла с земли чехол с лодкой и передала его Гордею.
— Гордей, тащи в дом. А ты, Семен, звони этой предпринимательнице прямо сейчас и требуй свои пять тысяч обратно. Потому что если через две минуты это железо не будет стоять в моем сарае, я вызову полицию и скажу, что ты совершил кражу со взломом. Благо, свидетелей у меня — половина кооператива, вон баба Маша из тридцать второго уже в окно смотрит.
Семен посмотрел на решительное лицо Риты, потом на Толю, который тяжело дышал и сжимал кулаки, и понял, что дело пахнет керосином. Он торопливо вытащил телефон и стал набирать номер Алены, на ходу матеря городскую родственницу так, что у Риты потеплело на душе.
Через двадцать минут генератор и лодка вернулись на свое законное место под надежный замок, ключ от которого Рита демонстративно повесила себе на шею на прочном шнурке. Толя сидел на крыльце, обхватив голову руками.
— Ну и семейка у меня... — тихо проговорил он. — Родная сестра чуть не обворовала. Мать подзуживала. А я перед ними на цыпочках ходил.
Рита присела рядом и накинула ему на плечи старую теплую куртку. Гроза наконец-то разошлась вовсю, шумя по листве деревьев и смывая с земли следы пребывания незваных гостей.
— Ладно тебе, Толь. Зато теперь у тебя есть железный алиби на все оставшиеся летние выходные. Если твоя мама или Алена еще раз заикнутся про дачный отдых, ты просто молча отправляй им скриншот этого сообщения. Поверь, у них начнется внезапная амнезия.
Толя поднял голову и впервые за вечер слабо улыбнулся.
— Ты права, Ритусь. Больше никакой родни на наших шести сотках. Только ты, я и дети. И перцы твои... Кстати, я завтра с утра новую пленку на парник натяну. Сам.
Рита похлопала мужа по плечу. Жизненная правда была сурова, но справедлива: иногда, чтобы защитить свои границы и свои тюльпаны, нужно было устроить маленькую революцию. Зато теперь на их маленьком участке воцарился настоящий, заслуженный покой. И майский дождь за окном казался самым лучшим звуком на свете.