В сентябре восемьдесят третьего года из Красноярска в Кодинск вылетел рейс с группой геологов на борту. Группа была небольшая, четыре человека: руководитель — доктор наук, лет шестидесяти, по имени-отчеству Аркадий Львович; два младших научных сотрудника, под тридцать; и лаборант, двадцати пяти лет, по имени Слава, недавно после армии. По бумагам экспедиция шла в нижнее течение Ангары снимать стандартные геомагнитные параметры. Фактически Аркадий Львович уговорил коллег свернуть с маршрута и заглянуть на Кову.
Повод был: весной в журнале «Техника — молодёжи» появилась небольшая заметка по письму охотника Михаила Панова из деревни Усть-Кова. Панов рассказывал об аномальной поляне в глухой чаще Кежемского района, где гибнет всё живое и где не растёт трава. Заметка была на одну колонку, без географических координат, со ссылками на пастушеские истории конца двадцатых годов. Аркадий Львович показал её в лаборатории и сказал: «Поедем посмотрим. По дороге.»
Из Кодинска шла баржа по Ангаре до устья Ковы. Кова — река-приток, узкая, быстрая, торфянистая. Поднялись по ней на моторке до деревни Карамышево. Деревня была живая: изб шестьдесят, школа, магазин, дымили печи, у заборов паслись козы, мальчишки ловили рыбу с мостков. Через двадцать с лишним лет её снесут бульдозерами перед затоплением Богучанским водохранилищем, а пока стоял восемьдесят третий год, тёплая ранняя осень, и в избе на краю деревни жил охотник Степан Лукич с женой и старой лайкой Кайрой.
Когда Аркадий Львович объяснил, куда нужно проводника, Степан Лукич молчал минут пять. Сидел на скамейке у избы, курил папиросу «Прибой», смотрел в землю. Потом сказал коротко:
— Доведу до старой тропы. Дальше сами. И собаку с собой не отдам.
Из Карамышева вышли на следующее утро, налегке, с двумя палатками и приборами. Шли на северо-восток, по азимуту тридцать пять, как было указано в архивных материалах Сибирской академии наук, рассекреченных годом ранее. Первый день прошли километров двадцать пять по Мурской тропе — старой зимовочной тропе охотников. Местами она терялась в брусничнике, местами уходила под бурелом, но Степан Лукич её помнил. Стояла сухая осень, по утрам подмерзала роса, кричали редкие припоздавшие гуси. Степан Лукич шёл впереди, разговаривал мало, отвечал кивком.
На второй день к обеду вышли к развилке у каменистого ручья. Степан Лукич снял рюкзак, сел на пень, закурил.
— Я отсюда возвращаюсь, — сказал он. — Вон по тому склону наверх, через седловину. Дальше будет болото — идите по нему правее. Воду из тех мест не пейте. И через бор пойдёте — там не курите.
— Степан Лукич, а вы сами там бывали?
Старик посмотрел в сторону болота, потом обратно.
— Близко был. Дальше — нет.
Подхватил Кайру на руку — она у него висела как тряпичная — и пошёл по тропе назад, не оборачиваясь.
Группа осталась вчетвером. Болото прошли часа за четыре. Низкое, моховое, с редкими сухими соснами и редкими брусничными кочками. На том берегу начинался бор, и в нём что-то было сразу не так. Деревья стояли, но кора облезала длинными полосами, иголок на ветвях почти не осталось. Грибов под ногами не было. Не пели птицы. Один из лаборантов, Витя, шёл впереди, потом остановился и сказал тихо:
— Аркадий Львович, тут не слышно ничего.
Аркадий Львович кивнул, не глядя.
Шли они теперь молча, не оборачиваясь и не переговариваясь. Под сапогами пружинила сухая хвоя многолетней давности. Воздух был холоднее, чем в болоте, как будто бор стоял в собственной погоде. Аркадий Львович достал из рюкзака барометр и через минуту убрал назад, ничего не сказав.
Через полтора километра по мёртвому бору вышли на поляну.
Она была примерно овальная, метров двести в длину, сто в ширину. На земле — ни травинки. Земля чёрная, рыхлая, как пепел, перемешанный с песком, местами проглядывал светлый суглинок. По периметру, на опушке, лежали кости. Череп лося с рогами лежал ближе всего к ним; рядом — кости поменьше, рога молодого зверя. Дальше, шагах в десяти, виднелась целая мёртвая собака с серой свалявшейся шерстью. Под одной сосной — две вороны с раскинутыми крыльями, нетронутые. Сосна над ними была сухая, и кора на ней висела клочьями.
Аркадий Львович шагнул на поляну первым. Прошёл двадцать шагов, остановился. Земля под ногами поскрипывала, как зола в потухшем кострище. Он обернулся, помолчал, потом достал из рюкзака компас и поставил на чёрную землю. Стрелка раскручивалась против часовой и крутилась минуты три, не останавливаясь. Достал второй компас, прецизионный, поставил рядом. У второго стрелка стояла на месте, но дрожала.
Лаборант Слава, тот самый молодой парень после армии, был спокойный, спортивный, не нервный. Он зашёл на поляну дальше всех, метров на пятнадцать. Постоял там, оглядываясь. Начал разворачиваться. Сказал, не повышая голоса:
— Аркадий Львович, у меня голова.
И сел на чёрную землю.
Витя и второй лаборант вытащили его обратно за опушку, под бор. В обморок Слава не падал, шёл сам, но плохо. Жаловался на головную боль и на жжение между лопатками. Расстегнули штормовку, задрали свитер. На спине, по всей лопатке слева, кожа была красная, гладкая, без следов одежды — будто прижгли изнутри. Сам Слава ожог не чувствовал. Жаловался только на жар внутри.
Аркадий Львович сказал коротко:
— Уходим.
Поляну успели снять на «Зенит» с трёх ракурсов: общий план, край с костями, чёрная земля у носка сапога. Свернулись за десять минут.
Обратно к развилке вышли к вечеру. Шли быстро, почти бегом, через тот же мёртвый бор, через болото. Степан Лукич ждал на старом месте. Сидел на пеньке, курил, Кайра лежала у ног. Спрашивать ничего не стал — посмотрел на Славу, который шёл, шатаясь и повторял одну фразу: «Я не понял, я не понял.» Поднялся, погасил окурок ботинком.
— До деревни доведу. Дальше его в больницу.
В Карамышеве переночевали в избе соседки Степана Лукича, утром на моторке ушли в Кодинск. Славу госпитализировали в районную больницу. Ожог зажил быстро, дней за десять. Голова болела дольше — недели две, потом отпустило. Плёнку с «Зенита» проявили в институте; все тридцать шесть кадров оказались засвеченными, ровно по всей плёнке, как от прямого солнца. Никаких внешних повреждений на катушке не было.
Отчёт по экспедиции Аркадий Львович сдавать не стал. В графе цели поездки осталась стандартная формулировка о геомагнитных замерах нижней Ангары. Карамышево, Кова, Степан Лукич, поляна — в бумагах не упомянуты ни строкой.
Через год Слава уволился из института. Вернулся к матери в Иваново, устроился слесарем на текстильный комбинат. Осенью восемьдесят пятого ему стало плохо на работе, увезли в больницу. Диагностировали опухоль головного мозга, неоперабельную. В декабре того же года его не стало. Двадцать семь лет.
На похороны в Иваново ездил Витя. Мать Славы спрашивала, не было ли у её сына на работе какого вредного производства, рентгена, химии. Витя сказал, что не было. Аркадий Львович в это время болел гриппом и не приехал. Прислал телеграмму на четыре слова и денежный перевод.
Витя, который тогда первый услышал тишину в бору, до сих пор работает геологом в Красноярске. Об экспедиции говорить отказывается. Однажды, лет десять назад, на годовщине Аркадия Львовича — тот умер в две тысячи восьмом — Витя сел в стороне от стола, сказал тихо коллеге: «Я этой поляны до сих пор боюсь. Во сне иногда.» Коллега кивнул и налил.
Деревня Карамышево перестала существовать в две тысячи двенадцатом. Жителей расселили, дома снесли бульдозерами, нижнее течение Ковы ушло под Богучанское водохранилище. Степан Лукич до затопления не дожил — умер в девяносто шестом, на восьмом десятке, у себя в избе. Кайру он похоронил за два года до того.
Те, кто пробовал найти поляну после двухтысячных, возвращаются с туманными описаниями: то ли нашёл что-то похожее, то ли нет. Карты разнятся, азимуты не сходятся, тропа заросла, ориентиры сместились. Болот в тех местах много, мёртвых боров тоже хватает. Поляну с костями не описывает никто.
Может, она зарастает. Может, ушла под воду. Может, теперь её просто не видно.
