«ДРЕВО ЖИЗНИ»
1.
В самом центре России, там, где леса сменяются полями, а поля — болотами, стояла деревня Успенское. Когда-то — богатое село с каменной церковью, земской школой, двумя кузницами и ярмаркой по воскресеньям. Потом — колхозная центральная усадьба, с клубом, фермой и памятником Ленину. Потом — просто деревня, в которой жили те, кто не уехал. А потом — никого.
К началу двухтысячных в Успенском оставался один дом. Старый, бревенчатый, с зелёными ставнями и петухом на крыше (чугунным, ещё дореволюционным). В доме жила Екатерина Алексеевна — Катя для соседей, которых не было, и баба Катя для редких проезжающих. Ей было восемьдесят четыре года. Она была глухая на одно ухо, почти слепая на оба глаза, но руками чувствовала всё: тепло печи, шероховатость половиц, текстуру хлеба. Она выходила на крыльцо, щурилась на солнце и говорила:
— Ну как вы там, живы?
Никто не отвечал. Только ветер трепал крапиву, да старая лиственница у дома шумела. Эта лиственница была старше самой деревни. Её посадил ещё первый поселенец, в семнадцатом веке, когда строил избу. Говорили, под ней зарыты мощи святого, что она лечит от бесплодия, что её листья горят синим пламенем в Иванову ночь. Баба Катя в россказни не верила. Но лиственницу любила. Она выходила к ней, садилась на скамейку, прислонялась спиной к шершавому стволу и чувствовала, как уходит боль из поясницы, уходит тяжесть из ног, уходит время. И становилось легко.
— Древо жизни, — шептала она. — Ты у меня одно осталось.
2.
Лето того года выдалось сухое, злое. Дождей не было с мая по август. Колодец пересох — не тот, что во дворе, а тот, что за околицей, глубокий, срубленный ещё дедами. Баба Катя ходила за водой за три километра, в овраг, где ещё держалась сырость. Носить воду ей было тяжело — ведро она поднимала на коромысле, шаталась, отдыхала каждые сто шагов. Возвращалась домой мокрая, выжимала платок и пила маленькими глотками, чтобы не расплескать драгоценную влагу.
В августе, когда уже начала опадать листва (от жары, не от осени), баба Катя пошла за водой и не вернулась. Соседи? Их не было. Проезжающие? Не ездили. Она лежала в овраге, на глинистом склоне, с подвернутой ногой и разбитой головой, и смотрела в небо. Оно было белое, выцветшее, без единого облака.
— Господи, — прошептала она. — Забери. Забери уже.
Но Господь не забирал.
3.
Очнулась она в сумерках. Боль была страшная — нога не слушалась, голова гудела, во рту — сухость, как в пустыне. Она поползла. Не к дому — дом далеко, в гору. А к оврагу, к корням, к старой лиственнице, которая росла на краю обрыва. До неё было метров триста. Она ползла час, два, три. Ногти содрала, колени разбила, платье порвала. Но доползла.
Лиственница стояла чёрная, тёплая, как печка. Баба Катя привалилась к стволу, обхватила его руками и заплакала. Не от боли — от благодарности.
— Спасибо, — сказала она. — Встретила. Не бросила.
Она выжила. Через день её нашли охотники из соседнего посёлка, которые свернули по ошибке на старую дорогу. Удивились, отвезли в больницу, вылечили. Баба Катя вернулась домой через два месяца, хромая, с палкой, но живая. Первым делом пошла к лиственнице. Села под ней, помолчала.
— Здравствуй, — сказала. — Я вернулась.
4.
Зимой, в канун Рождества, случилась метель. Такой в Успенском не было лет пятьдесят. Снег валил три дня, завалил избу до крыши, засыпал колодец, повалил забор. Баба Катя сидела в избе, молилась и грелась у печки. Дрова кончились на второй день, пришлось жечь стулья, потом стол, потом половицы. Она сидела на голом полу, укутанная в три одеяла, и думала: «Всё. Конец».
И тут она услышала стук.
Сначала подумала — показалось. Но стук повторился, громче, настойчивее. Будто кто-то бил в стену. Баба Катя поднялась, дотащилась до двери. Дверь не открывалась — снег снаружи держал. Она толкнула плечом — не поддалась. Ударила ногой — всё равно.
Стук переместился к окну. Там, за стеклом, мелькнула тень. Большая, лохматая, нечеловеческая. Баба Катя отпрянула, перекрестилась. Тень ударила в раму — стекло треснуло, но не разбилось. Ударила ещё — разбилось. В проёме показалась морда. Лосиная. Огромная, с тёплыми ноздрями, с лишайником на боках. Лосиха. Она стояла по грудь в снегу и смотрела на бабу Катю.
— Ты что, — прошептала старуха.
Лосиха сунула голову в окно, ткнулась носом в плечо. Мокрая, горячая, живая. Баба Катя обняла её за шею, прижалась.
— Ты за мной? — спросила она.
Лосиха фыркнула и вышла из окна — выпрыгнула обратно в сугроб. Постояла, оглянулась, потопала копытом. Пошла. Баба Катя поняла: зовёт.
Она надела шубу, валенки, платок, сунула за пазуху иконку и пошла за лосихой. Та пробивала снег — широкой грудью, как бульдозером, — прокладывала тропу. Шла медленно, оглядывалась, ждала. Баба Катя шла следом, проваливаясь, хватаясь за лосиную шерсть, падая, вставая. Они шли час, два, три. В метель, в темноту, в мороз. А потом — вышли. К дороге. К расчищенному грейдеру, к свету фар — это лесники на вездеходе искали в белой мгле сбившихся с пути.
— Смотрите, — крикнул лесник. — Бабка! Живая!
— А рядом — лосиха, — сказал второй.
Вылезли, подошли. Лосиха стояла, не двигаясь. Потом повернулась, ткнулась носом бабе Кате в щёку, шагнула в снег — и исчезла.
— Ваш зверь? — спросил лесник.
— Не знаю, — ответила баба Катя. — А может, и мой.
5.
Больше она не видела ту лосиху. Но каждую зиму, когда снег заваливал дороги и метель выла в трубе, к избе приходил кто-то. Топал копытами у порога, дышал в притолоку, скрёбся. Баба Катя открывала дверь — никого. Только следы. Большие, разлапистые, ведущие от леса к дому и обратно.
— Спасибо, — говорила она в темноту.
Следы вели к лиственнице.
Баба Катя прожила ещё пять лет. Умерла в девяносто лет, во сне. Похоронили её на деревенском погосте, рядом с мужем и дочерью (дочь умерла в сорок лет от рака, мужа убило на войне). А через год, когда могила осела, на ней выросло дерево. Не лиственница, не сосна — просто куст, похожий на рябину. Но к осени он покрылся красными ягодами, и ягоды эти не клевали птицы. Они висели до самой весны, а потом упали и проросли. Через пять лет на погосте стоял целый рябиновый лес.
Старики из соседней деревни говорят: это баба Катя. Это её душа. Не ушла, осталась. И охраняет деревенское кладбище, и лиственницу старую, и всех, кто придёт с добром. А кто с хуем — того рябина выжмет.
Смеются, конечно. А может, и нет.
Конец.