Витя сказал это в воскресенье вечером, когда я уже была в пижаме и смотрела что-то по телевизору с чашкой остывшего чая.
— Я взял билеты на Щелкунчика.
Я посмотрела на него. Потом на часы. Потом снова на него. Было половина десятого.
— Куда?
— В культурный центр, на Таганке. Труппа московская, не Большой, но говорят — вполне нормально.
Он положил на журнальный столик два листка. Я взяла, программка, распечатанная на принтере, немного смятая в углу. «Балет «Щелкунчик». Пятый ряд, места семь и восемь. Пятница, 19 декабря, 19:00».
Последний раз я была в театре в 2016-м. Точнее, не совсем в театре, в Ленкоме на корпоративе, и всё закончилось банкетом в подвале ещё до второго акта, так что спектакль я так и не досмотрела. До этого, что-то в детстве, смутно. Девять лет, получается. Или нет, восемь с чем-то. Ладно, примерно девять.
— Ты мог предупредить заранее.
— Ты бы нашла причину не идти.
Это было несправедливо и совершенно точно.
Я взяла программку ещё раз и посмотрела на неё. «Балет «Щелкунчик». Что я знаю про Щелкунчик? Новый год. Дети. Крысы. Ёлка. В детстве, кажется, показывали по телевизору.
Всю неделю до пятницы я жила с одним вопросом: зачем идти в балет, если ничего в нём не понимаешь? Я спросила у Люды из бухгалтерии, она ходит в театр раз в месяц, я точно знаю. Она сказала: «Не надо ничего понимать. Надо просто смотреть». Это звучало успокоительно, но как-то неубедительно. Как сказать человеку «просто доверяй» перед прыжком с высоты.
В среду я погуглила «что нужно знать перед походом на балет». Статья была длинная и серьёзная. Я дочитала до слова «аллегро» и закрыла. В четверг вечером достала из шкафа платье, которое не надевала с прошлого Нового года, убедилась, что оно ещё застёгивается, и решила, что это уже достижение.
В пятницу утром коллега Ирина Владиленовна спросила, чем планирую вечер.
— В театр иду. На балет, — сказала я.
— О, — сказала она с уважением. — Культурно.
Это слово мне понравилось.
Я не знаю ни одного названия балетных движений. Не знаю, чем хорошая труппа отличается от средней. Года четыре назад смотрела «Лебединое озеро» по телевизору, фрагмент, минут двадцать, и поймала себя на том, что думаю, нужно ли менять батарейку в пульте.
И всё равно пошла.
Фойе, гардероб и вся эта жизнь до того, как гасят свет
Мы приехали в семь без двадцати, я решила, что раньше лучше. Судя по очереди, которая тянулась уже от стеклянных дверей, все 350 человек думали точно так же.
Гардероб работал в режиме «один номерок в полторы минуты». Впереди меня стояла женщина в норковой шубе. Не современной, настоящей, с широкими плечами, которые делали в восьмидесятых, видимо, в расчёте на всё. Шуба была тёмно-коричневой и очень торжественной. Женщина сдавала её с объяснениями про неправильную вешалку. Гардеробщица выслушивала совершенно невозмутимо, как человек, который видел такое трижды в день последние двадцать лет.
Витя куда-то исчез сразу после входа, нашёл у колонны кого-то знакомого, что-то начал объяснять руками. Я стояла с двумя пальто и наблюдала.
Публика была разная. Это мягко сказано.
Справа от меня, мужчина лет пятидесяти пяти в горнолыжной куртке с нашивками трёх курортов, с молнией и капюшоном. Рядом с ним, жена в вечернем платье с открытой спиной. Я минуты три думала, как они вообще решают этот вопрос дома. Всерьёз.
У буфета три женщины примерно моего возраста стояли с шампанским и смеялись над чем-то своим, громко и без комплексов. Молодая пара у кассы: он в костюме, она в бархатном платье. Оба очень серьёзные, явно первый раз. Стояли тихо и листали программку.
— Ну как? — сказал Витя, материализовавшись наконец.
— Я стояла с двумя пальто минут двадцать, — ответила я. — Пока не решила.
Он засмеялся.
Место оказалось на пятом ряду, чуть левее центра. Левый угол сцены немного отрезала колонна, я привстала, проверила: ладно, не критично. Программка лежала на сиденье. Шрифт там был примерно шесть кеглей, я решила, что обойдусь.
Рядом справа устроилась женщина лет шестидесяти в лосинах с лампасами и бриллиантовых серёжках. Не простых: крупных, тяжёлых, явно настоящих. Я секунд десять смотрела на неё и думала, что она, наверное, единственная из нас, кто всё понял правильно. Удобно и нарядно одновременно. Мне бы такую смелость.
Зал заполнялся постепенно, и запах менялся тоже: сначала был только нафталин от бабушкиных шуб и гардеробная сырость, потом добавились духи разных эпох, что-то тяжёлое и советское, что-то лёгкое и современное. К антракту запах должен был стать окончательным котлом, но это было потом.
Сзади вполголоса спорили двое мужчин, это балет или музыкально-хореографический спектакль? Серьёзный разговор. Я не знала, что это вообще разные вещи.
— Ты знаешь, чем они отличаются? — шёпотом спросила я у Вити.
— Нет, — сказал он честно.
Хорошо. Значит, мы вместе не знаем. Это лучше, чем в одиночку.
Свет начал гаснуть. Зал притих.
И вышли дети.
Малыши лет восьми в нарядных платьях с платочками исполняли что-то народное. Трогательно, честно говоря, дети старались, синхронно, аккуратно. Родители в зале снимали на телефоны с такими лицами, как будто это финал Олимпиады. Я понимала их. Но я сидела с вежливым выражением и мысленно была в офисе с квартальным отчётом, который лежал у меня в состоянии «почти готов», то есть в состоянии «совсем не готов». Витя рядом смотрел серьёзно. Я у него спросила потом: он тоже думал про отчёт? Нет. Он думал, успеют ли они с детьми закончить до начала основного.
У вас бывало так, что вы физически уже сидите в другом месте, а голова всё ещё не приехала?
Потом детей увели. И вышли они.
Когда перестаёшь смотреть на часы
Труппа вышла на сцену.
Это трудно объяснить точно, что именно произошло в следующие несколько секунд. Ничего очевидного: просто вышли люди в костюмах, встали, и оркестр начал. Но что-то сдвинулось. Воздух, что ли.
Я наклонилась к Вите:
— Это живые музыканты?
— Конечно. Оркестровая яма вон там, ты не заметила?
Я не заметила. Я смотрела на сцену.
После того как я это поняла, музыка стала другой. Точнее, она всегда была такой, я просто наконец её услышала. Чайковский в живом исполнении, это не то, что по телевизору. Это что-то, что занимает весь воздух в зале, и он становится другим, и думать про квартальный отчёт уже как-то неудобно. Неловко, что ли.
Я смотрела на балерин и не могла объяснить словами, что именно они делали, просто видела, что это другой уровень. Что когда одна из них поднималась на пальцы и вот так кружилась, медленно, почти без усилия, это было что-то, о чём большинство людей вообще не подозревают. Не то что сделать, просто представить, что так бывает.
Была там одна сцена, где мужчина поднимал балерину, не один раз, а раз за разом, по кругу, и она словно не весила ничего и сама по себе летела. Зал не дышал пару секунд, а потом захлопал. Я захлопала вместе со всеми, хотя обычно в темноте стесняюсь хлопать раньше времени, вдруг ещё не конец.
Женщина с серёжками рядом сидела, сложив руки на коленях и совершенно не шевелясь. Хорошая, видимо, была видимость.
Где-то за нашими спинами дети наконец успокоились. До этого ёрзали минут пятнадцать, слышала шуршание и шёпот «мам, а когда крысы». Потом тоже затихли.
Когда началась сцена со снегом, я окончательно потерялась во времени.
Белые хлопья падали сверху, немного, совсем не голливудский спецэффект, а тихо, как будто кто-то в нужный момент открыл окно. Балерины в белых костюмах кружились в этом, и музыка была именно той, которую знаешь с детства, но не знаешь откуда, и вот она звучит живая, рядом. Девочка слева от меня, я не заметила, когда она там появилась, тихонько ахнула. Я, кажется, тоже. Не вслух, но где-то внутри.
Вы знаете этот момент, когда на каком-то спектакле или в кино зал становится одним? Не в смысле «все хором смеются». В смысле, все смотрят в одно место, все не шевелятся, и ты вдруг понимаешь, что нас тут триста с лишним человек с разными квартальными отчётами, разными утрами, разными жизнями за спиной, и в эту конкретную секунду всем нам одинаково хорошо. Вот это и было.
В антракте было шумно. Все разом задвигались, зашуршали программками, пошли к буфету. Витя взял два кофе. Я взяла пирожок с повидлом, разогретый по принципу «один бок холодный, один горячий».
— Ну что? — спросил Витя.
— Живой оркестр, — сказала я.
— Ты это уже говорила.
— Я не могу думать ни о чём другом.
Он молчал секунду.
— Но в целом понравилось?
— Слушай, да. Очень.
Я и сама удивилась, как легко это вышло сказать.
Он посмотрел на меня с тем видом, который означает «я же говорил». Ничего он не говорил. Но пусть думает.
Я осмотрелась. Фойе в антракте выглядело совсем иначе, чем до начала. Та же пёстрая публика, но теперь все расслабленные, улыбаются, что-то обсуждают, как после хорошего обеда. Молодая пара из партера стояла у окна и листала программку вместе. Мужчина в горнолыжной куртке покупал жене шампанское, уже второй бокал. Женщина с норковой шубой стояла у колонны и громко рассказывала подруге про декорации, жестикулируя рукой с браслетом.
Рядом с нами двое мужчин снова спорили, теперь уже про оркестр, живой он или нет.
— Живой, — сказала я, не оборачиваясь.
Оба посмотрели на меня с удивлением.
— Яма вон там, — добавила я и отвернулась.
Во втором акте я уже не анализировала ничего.
Просто смотрела. Не пыталась понять технику, не думала, мешаю ли я кому-то за мной, не вспоминала про отчёт.
Была там одна сцена в конце, которую я теперь всё равно не могу описать точно, но помню каждую секунду. Музыка стала тише, почти до шёпота, и на сцене осталось только двое. Вот и всё, что я могу сказать. Остальное, это не слова, это что-то другое.
Просто наблюдала, как Мари и Щелкунчик в финальной сцене двигались точно по музыке, которая всё нарастала, и потом вдруг оборвалась тишиной, которая длилась секунды три.
А потом зал захлопал.
Сначала вежливо, потом громче. Женщина с бриллиантовыми серёжками хлопала так, будто это был лучший вечер в её жизни. Мужчина в горнолыжной куртке поднялся первым и засвистел, негромко, но от души. Я хлопала и думала только одну вещь: почему я девять лет этого не делала?
Два с половиной часа. Казалось, меньше.
Это, по-моему, лучшее, что можно сказать о любом спектакле.
Выходили мы одними из последних. Я нарочно не торопилась, сидела, пока свет не зажгли полностью. Витя ждал без слова. Понял, что сейчас не надо.
В зале уже убирали, служащий собирал программки, оставшиеся на сиденьях. Несколько программок лежали раскрытые. Молодая пара из партера ушла давно, сразу с последними аплодисментами. Женщина с серёжками стояла у прохода и что-то долго говорила своей подруге, показывая на сцену рукой. Я не слышала слов, но лицо у неё было именно таким, как у человека, который объясняет что-то важное и торопится, пока не забыл.
В гардеробе снова была очередь. Женщина с норковой шубой стояла первой, и снова что-то объясняла гардеробщице.
— Та же история, — тихо сказал Витя.
— Мне она нравится, — ответила я.
На улице было холодно и пахло снегом и немного хвоей от ёлок, которые продавали у выхода из метро. Таганская площадь гудела привычно, светофоры мигали, всё было как всегда. Мы шли медленнее, чем обычно. Я всё оглядывалась на здание, серый фасад, фонарь у входа, ничего особенного снаружи. Но там только что было что-то настоящее.
— Хочу ещё раз, — сказала я.
Витя удовлетворённо кивнул. Он любит, когда угадывает.
Девять лет я откладывала это на потом. «Потом, когда не будет отчёта». «Потом, когда разберусь с кухней». «Потом, когда снова начну понимать балет», хотя я никогда в нём ничего не понимала и никогда не собиралась начинать. Просто потом, потом, потом. Это слово, которым очень удобно заполнять пространство между днём сегодняшним и чем-то настоящим.
А оказалось, что понимать не надо. Надо просто прийти, и дать музыке занять весь воздух. Люда из бухгалтерии была права. Я ей это скажу. Хотя она наверняка скажет «ну вот, я же говорила» с таким видом, от которого хочется немного зажмуриться.
Ещё я думала о мужчине в горнолыжной куртке. Он вышел из зала с таким лицом, как будто сам не ожидал. Я видела, он не ожидал, что ему понравится. Нас таких там было, наверное, человек пятьдесят.
А аппетит, как выяснилось, приходит во время еды. Приходит и не собирается уходить.
Стоило девять лет ждать или надо было идти раньше? Я выбрала ждать, и теперь не уверена, что это было умно. Если что-то в этом отозвалось, подпишитесь: я пишу про то, о чём обычно молчат за домашним столом.