В прошлой статье мы говорили о знаменном пении — о том, как пришло оно на Русь вместе с Крещением, как звучало в наших храмах, как одноголосной строгой рекой текло сквозь века. Еще когда я писала тот текст, мне пришла в голову мысль — а что же тогда было на Западе? Ведь не могли же там в это время сидеть молча. Давайте разбираться...
Имя, которое говорит само за себя
Начнём с самого слова. Григорианский — от имени папы римского Григория Первого, прозванного Великим. Жил он в конце шестого века в Риме, во времена, когда Западная Римская империя уже рухнула, варварские племена бродили по её обломкам, а христианская церковь оставалась едва ли не единственным островком учёности и порядка во всей той бурной эпохе.
Папа Григорий, по преданию, собрал, упорядочил и записал великое множество церковных напевов, которые до него существовали в разных местностях вразнобой — где-то пели так, где-то сяк. Из этих напевов он, говорят, составил единый свод — антифонарий, — и свод этот стал обязательным для всей западной церкви.
Только должен честно сказать: учёные нашего времени сильно сомневаются, что папа Григорий сам что-нибудь записывал. Скорее всего, легенда приписала ему то, что складывалось в течение нескольких столетий после него — с седьмого по девятый век, при дворе франкских королей, в монастырях нынешних Германии, Франции, Швейцарии. Но имя приклеилось накрепко, и весь этот огромный пласт средневековой церковной музыки мы по сей день называем григорианским хоралом.
Время — это важно
Здесь давайте остановимся и подумаем. Это очень важно для всего, о чём пойдёт речь дальше.
Григорианский хорал складывается с шестого по девятый век. А знаменное пение приходит на Русь только в конце десятого. Получается, что когда у нас всё ещё только начиналось, на Западе традиция уже была сложена и окончательно оформлена! Григорианский хорал на четыре-пять столетий старше нашего знаменного распева.
И вот что ещё интересно: у обеих этих традиций — общий предок. Корни и того и другого уходят в ранне-христианское пение первых веков нашей эры, к иудейским и сирийским распевам, из которых потом выросло пение Византии. От этого общего корня одна ветвь пошла на Запад и стала григорианским хоралом, а другая — на Восток, в Византию, и оттуда уже к нам, на Русь, превратившись в знаменное пение.
Как интересно! Это будто два родных брата, которые в раннем детстве разлучились и выросли в разных странах. Каждый стал по-своему хорош, по-своему не похож на другого, а в чертах лица всё-таки осталось семейное сходство.
Как звучит григорианский хорал
А теперь прислушаемся. И тут, я уверена, вы узнаете много знакомого.
Григорианский хорал — одноголосный. Один голос, без всяких аккордов и гармоний, без сопровождения каких бы то ни было инструментов. Только мужские голоса — потому что пели его монахи в монастырях.
Он течёт плавно, без скачков, ступенька за ступенькой. Никакого танцевального ритма — да и размера такого, к которому мы привыкли, у него нет. Мелодия не разделяется на такты, она дышит вместе со словом, со строчкой латинского текста. Один слог может прозвучать на одной ноте, а может растянуться, расцвести длинным узором из многих звуков — это называется мелизматический распев.
Никаких повторяющихся куплетов и припевов, никаких легко запоминающихся мотивчиков. Музыка тут — как тихая широкая река, которая несёт слово молитвы и помогает ему дойти до сердца.
Узнаёте? Ведь это же про знаменное пение! Одноголосие, плавность, отсутствие танцевального ритма, безымянность создателей, неотделимость от молитвенного слова. Два брата как ни крути!
А чем же они тогда отличаются
И вот тут — самое интересное. Когда у двух явлений общий корень, ещё важнее становится понять, чем именно они друг от друга отличаются. Потому что в этих отличиях проступает живое лицо каждого.
Язык. Григорианский хорал пелся и поётся на латинском — языке Древнего Рима, который в средневековой Европе был языком учёности и церкви. Знаменное же пение — на церковнославянском, языке, который создали святые Кирилл и Мефодий специально для славян, и который оттого был и остался гораздо ближе к живой народной русской речи.
Характер звука. Григорианский хорал — он, как бы это сказать, ровнее, светлее, прозрачнее. В нём есть какая-то итальянская мягкость, средиземноморская ясность. Знаменный распев — суровее, протяжнее, в нём чувствуется северная ширь и глубина. Григорианский хорал — это музыка южных монастырей, оливковых рощ, каменных аббатств. Знаменное пение — это музыка снежных просторов, белокаменных храмов на холмах, бесконечных лесов и рек.
Запись. Это, пожалуй, самое важное различие, и вот почему. На Западе уже к десятому веку стали постепенно изобретать нотную запись — сначала такие же значки (они назывались невмы — почти то же, что наши «знамёна»!), потом линеечки. А в одиннадцатом веке монах Гвидо д’Ареццо придумал записывать ноты на четырёх линейках — и от его четырёх линеечек до наших пяти и до знакомых нам нот «до, ре, ми, фа, соль» уже рукой подать. Так что григорианский хорал довольно рано получил точную и понятную для всех запись. А наши крюки оставались тайной, доступной только посвящённым, вплоть до семнадцатого века.
Что было дальше?
А теперь мы подходим к самому удивительному! С григорианским хоралом случилась поразительная вещь. Из него, как из могучего семени, выросла потом вся западноевропейская профессиональная музыка. Все эти Палестрина, Бах, Моцарт, Бетховен, Брамс, Вагнер — все они стоят на плечах григорианского хорала! Сначала, в девятом-десятом веке, к одной мелодии стали прибавлять ещё одну — родилось двухголосие, потом трёхголосие, потом многоголосие. Так появилось то, что мы называем полифонией, — а это уже целое огромное искусство, тот самый фундамент, на котором держится вся европейская музыка.
И мелодии самого григорианского хорала никогда не уходили из музыки. Их брали, как берут драгоценные камни, и вставляли в новые сочинения.
Чайковский не раз в своих симфониях и концертах для фортепиано использовал русские-народные мелодии. Так вот, на Западе композиторы поступали точно так же с григорианскими напевами! Одна-единственная мелодия из хорала — Dies irae, что значит «День гнева», — мелодия древнего напева о Страшном суде, — обошла всю европейскую музыку.
Её использовал Берлиоз в «Фантастической симфонии» — в её последней, страшной части, где гремит шабаш ведьм. Её брал Лист — несколько раз, в разных сочинениях. Её любил Сен-Санс — у него она пляшет в «Пляске смерти» с особенной зловещей насмешкой. К ней не раз обращался наш Сергей Васильевич Рахманинов — и в «Острове мёртвых», и в «Симфонических танцах», и в «Рапсодии на тему Паганини». Брал её и Шостакович, и Стравинский, и многие, многие другие.
Вдумайтесь только: мелодии, которые когда-то пели монахи в полутёмных каменных храмах, — до сих пор живут в нашей музыке. Сегодня вечером кто-нибудь где-нибудь в мире обязательно их слушает или играет. Разве это не чудо?!
О чём всё это говорит
А говорит это вот о чём. Большая, серьёзная музыка никогда не вырастает на пустом месте. У неё всегда есть корни, и корни эти — глубокие, древние, уходящие к тому самому моменту, когда люди впервые начали выпевать слово, чтобы оно стало крылатым.
На Западе таким корнем стал григорианский хорал. У нас — знаменное пение.
И когда начинаешь слушать музыку зная откуда пришли ее "корни" становится на порядок интереснее! Потому что слышишь уже не просто мелодию, а настоящий голос из прошлого, который начинает с тобой разговаривать сквозь века!