Три недели назад, сразу после возвращения из Купола Техно, Айзек отправился по полученному ранее предписанию: «Посетить психолога лояльности в течение трёх рабочих дней». Красный треугольник в визорах горел неумолимо, напоминая о себе каждый час. Система не прощала вспышек гнева.
В приёмной психолога — белые стены, запах дезинфекции, никаких лишних деталей — Айзек сел на жёсткий пластиковый стул и приготовился ждать. И в этот момент дверь кабинета открылась, и оттуда вышел Герберт. Бледный, с потухшим взглядом, с визорами, которые он нервно поправлял.
— Герберт? — удивился Айзек. — Ты чего тут?
— А, привет, — Герберт натянул улыбку, но улыбка вышла кривой, неестественной. — Да так, профилактический осмотр. Начальству показалось, что мои последние сценарии слишком… мрачные. Вот, отправили на «коррекцию настроения».
— И как?
— Нормально. Сказали, что у меня «заниженный уровень серотонина» и прописали улучшенный модулятор. — он постучал пальцем по затылку, где под кожей угадывался чип. — Теперь буду оптимистичным. Хочешь послушать историю про счастливого поросёнка, который нашёл своё место в системе?
Айзек не понял, шутит он или нет.
— Ладно, — Герберт хлопнул его по плечу. — Не кисни. Бывает. Удачи тебе с психологом. Только не спорь с ними. Скажи, что ты всё понял, что раскаиваешься и обожаешь Куратора. Иначе закопают.
Он ушёл, а Айзек так и не узнал, насколько серьёзными были его проблемы. Своих хватало.
Процедура у психолога лояльности оказалась унизительной, но быстрой. Айзек произнёс заученные слова о том, что «пережил временное помутнение», «предан системе» и «осознал неправильность своего поведения». Психолог — женщина с каменным лицом и Индексом 965 — записала его ответы, выдала стандартное предписание: «повышенная доза октопамина в чип на две недели». Айзек вышел, чувствуя себя вымытым и пустым.
С тех пор прошло три недели. Он почти забыл о той встрече с Гербертом. Почти.
***
Обычный рабочий день. Айзек сидел в своём кабинете перед информационной установкой, создавая очередной материал — на этот раз о завершении плановой чистки воздушных фильтров в Куполе Терра. Сухая статистика, стандартные видеокадры: улыбающиеся инженеры, дроны-очистители, обязательная цитата Куратора о «заботе о здоровье граждан». Айзек надиктовывал текст мысленно, даже не вслушиваясь в слова. Чип услужливо подставлял нужные эпитеты: «эффективно», «своевременно», «с заботой о каждом».
Материал ушёл на проверку за десять минут. Зелёный свет. Одобрено. Айзек потянулся, откинулся в кресле. В визорах мигнуло сообщение: «Обед. Столовая "Золотого крыла". Встречаемся? Г.» Он вздохнул и направился к выходу.
В столовой было людно. Сотрудники министерства сидели за столиками, жевали синтетическое мясо с одинаково ровными лицами. Герберт уже занял их обычное место у окна — с видом на внутренний сад, где дроны-садовники безупречно стригли газоны. Перед ним стояла нетронутая тарелка.
— Привет, — Айзек сел напротив. — Что-то ты не ешь.
— Аппетита нет. — Герберт подвигал картофельное пюре вилкой. — Ты помнишь, я писал тот сценарий. Про парня и девушку.
— Да. Ты рассказывал.
Айзек читал тот сценарий. Обычная такая история. Парень и девушка. Молодые, Индексы хорошие. Система подбирает им пары, но они встречаются случайно и влюбляются друг в друга. Настоящая любовь в понимании Герберта… Не химия, не чипы, а такая… дикая и неправильная, — так Айзек подумал тогда. В финале этой драмы пара убегает от своего гражданского долга создать семьи во благо процветания государства и не куда-нибудь, а прямиком в Туманности, жертвуют всем. Индексы падают, их объявляют в розыск. Но они вместе.
— Это трагедия, но в ней есть надежда. Понимаешь? Надежда на то, что человеческое важнее системы. — Кричал Герберт с горящими глазами, когда рассказывал Айзеку о своем произведении.
— Цензоры тебя отправят в Туманности, друг! Не сходи с ума! — Айзек разводил руками.
Тогда цензоры вернули с пометкой: «Финал должен быть оптимистичным. Переделать». Герберт легко отделался. Но на заметку наверняка попал. Но материалы переделал. Они бегут, но их ловят. Парня отправляют на Коррекцию, девушку — в Изолятор Порядка. Трагический финал. Цензорам не понравилось и это. Нет, говорят, слишком депрессивно.
— Говорят, слишком мрачный. Ты же знаешь, им нужны счастливые финалы. Чтобы все улыбались и благодарили Куратора. — Герберт отложил вилку. — Я переписал. Парень сдаётся, раскаивается, женится на той, кого подобрала система. Девушка уходит в тень, но в конце выясняется, что она тоже нашла своё счастье с другим гражданином. И все поют хвалу Куратору. Красиво, правда?
— Прошло? — спросил Айзек.
— А куда они денутся? — Герберт усмехнулся, но глаза остались грустными. — Вышел вчера. Рейтинг — 9.2. Людям нравится. Особенно финал. Одна женщина написала в комментариях: «Наконец-то показали, что система умнее любых чувств. Спасибо, что научили нас правильно жить».
Он замолчал.
— Герберт, — сказал Айзек, — ты же сам знаешь, что это не настоящее искусство. Но что поделать? Система…
— Система не ошибается, да? — перебил Герберт. — Ты тоже так считаешь?
Айзек не ответил. Он не знал, что сказать.
***
Через два дня Айзек получил от Герберта личное сообщение в визорах. Не через рабочий канал, а через старую сеть — ту самую, которую использовали подпольщики. Айзек удивился: откуда у Герберта доступ?
«Айзек. Встретимся сегодня в 20:00 в Архиве №7. Нужно поговорить. Важно. Не включай визоры. Г.»
Архив №7 место, которое еще называли библиотекой. Там хранились все разрешенные к просмотру и прочтению творческие материалы. А под землей — запрещенные.
Айзек нахмурился. Что-то было не так.
Он приехал в условленное время. В тусклом свете аварийных ламп стоял Герберт — без визоров, в простой тёмной куртке. Вид у него был измученный.
— Ты в порядке? — спросил Айзек.
— Нет, — ответил Герберт. — Я не в порядке. Я устал. — Он провёл рукой по лицу. — Она подала на развод.
— Кто?
— Моя жена. — Герберт горько усмехнулся.
— Ты же знаешь, брачный контракт у нас на десять лет. Мы прожили семь. Но мой Индекс упал ниже 800, и система зафиксировала «нестабильность семейной ячейки». Им не нужны пары, где один из партнёров депрессивен. Она подала заявление на расторжение. Без моего согласия.
Айзек помнил эту процедуру из служебных материалов. Расторжение брака в Золотом Сечении было автоматизированным процессом. Если система считала союз неэффективным — а критерии были простыми: Индекс, количество детей, отсутствие конфликтов, — то брак расторгали без права обжалования. Супруги расходились, их квартиры делили (оставался один, другого переселяли), и через месяц система подбирала им новые пары.
— Как? — Только и спросил Айзек.
— Детей у нас нет… — Герберт будто не слышал его. Он уставился в пол, в уголках его глаз угадывались отблески слез. — Она не хотела. Говорила, что сначала нужно укрепить Индексы, построить карьеру. А потом — у меня упал. Теперь она свободна. Ей уже подобрали кандидата — инженера с Индексом 920. Через месяц она выходит за него.
Айзек не нашёл слов. Его друг, который наивно верил в любовь без расчета, любовь без математического обоснования, верил в чувства… Что с ним будет? И как он, Айзек, мог ему помочь? Когда его собственная семья давно трещит по швам.
— Ты можешь оспорить? — наконец спросил он.
— Оспорить? — Герберт поднял глаза. — Ты сам знаешь, что это бесполезно. Система не ошибается. Если она решила, что я не подхожу — значит, не подхожу. Единственное, что я могу, — это подать на апелляцию, но она рассматривается шесть месяцев, и за это время мой Индекс упадёт ещё больше. А потом меня отправят в Изолятор Порядка как «социально опасного».
— А что твоя жена? Она не пыталась…
— Она сказала: «Ты сам виноват. Нужно было меньше жаловаться и больше работать». — Герберт повторил эту фразу, как будто она была выжжена у него в памяти. — Знаешь, я ведь писал для неё сценарии. Любовные, романтические. Она их смотрела, улыбалась, говорила «мило». Но когда мне стало плохо — она просто нажала кнопку.
Они постояли молча.
— Зачем ты меня позвал? — спросил Айзек.
— Не знаю. — Герберт пожал плечами. — Просто хотел сказать кому-то. Чтобы не держать в себе. Ты единственный, кто ещё не смотрит на меня как на прокажённого. Ты мой друг.
Айзек хотел обнять друга, но не решился. Они попрощались. Герберт ушёл первым, растворившись в темноте.
***
В следующие дни Айзек замечал, как друг меняется на глазах. Герберт почти перестал есть, его Индекс упал до 785, потом до 770. Коллеги шептались, начальство косилось.
— Ты слышал про Штона? — спросил как-то один из редакторов. — Режиссёр из отдела досуга. Похоже, его скоро отправят на Коррекцию.
Айзек промолчал.
Однажды в обед Герберт не пришёл. Айзек нашёл его в конце коридора, у окна. Тот стоял, смотря на пустой двор, и тихо плакал. Взрослый мужчина, журналист, творец — стоял и плакал, как ребёнок.
— Герберт… — начал Айзек.
— Не подходи. — Голос друга был глухим. — Я больше не могу. Меня вызвали к начальнику. Сказали, что если мой Индекс упадёт ниже 750, меня переведут в другой отдел. Туда, где занимаются компиляцией поздравлений с днём рождения Куратора.
— И что в этом плохого?
— Ты не понимаешь. — Герберт повернулся к нему. — Это начало конца. Сначала переводят на бесполезную работу, потом Индекс падает ещё сильнее, потом отправляют к психологу, потом — в Изолятор. А оттуда уже не возвращаются. Я знаю, я видел.
— Ты можешь попросить перевод в другой купол. Начать заново.
— Заново? — Герберт горько усмехнулся. — С тем же набором правил? С теми же цензорами? Нет, Айзек. Заново не получится. Система везде одинакова.
Он отвернулся и ушёл.
***
В пятницу вечером Айзек получил ещё одно сообщение. Короткое: «Прощай. Г.».
Айзека передернуло, будто от разряда током. Он вызвал электробот, мчался к дому Герберта не помня себя. У подъезда уже стояли санитарная платформа и чёрный фургон. В квартире — люди в чёрных комбинезонах. Офицер у дверей преградил ему путь.
— Гражданин Штон покончил с собой сегодня ночью. Передозировка препаратов. Чип не справился. Вам что-то нужно?
— Его послание… — прошептал Айзек. — Он оставил послание?
— Найдено. Будет передано в архив. Вы не имеете права на него, если только не состоите в браке или прямом родстве.
— Я его друг.
— Дружба не предусмотрена Кодексом, — ответил офицер.
***
Через три дня Айзек получил файл. Это была копия предсмертного послания — кое-как, через знакомых в отделе Безопасности он добился этого. На нем было установлено автоудаление: после прочтения файл автоматически уничтожался. Еще не зная зачем, но он чувствовал: это необходимо. Он должен знать, что произошло с Гербертом, что заставило его так поступить. Айзек читал, и каждая строчка резала по сердцу.
«Не вижу возможности дальше жить. Искусство, которому я отдал жизнь, загублено самоуверенно-невежественным руководством Сечения и теперь уже не может быть поправлено...»
Внутри Айзека все дрогнуло. Не удивительно, что записка была засекречена. Никто не решался так отзываться о руководстве Сечения.
«Лучшие творческие кадры — даже те, о которых не смели мечтать древние деспоты, — физически истреблены или погибли благодаря преступному попустительству власть имущих. Лучшие люди искусства умерли в преждевременном возрасте; все остальные, мало-мальски способные создавать истинные ценности, сломались, не достигнув сорока-пятидесяти лет.
Творчество — святая святых — отдано на растерзание алгоритмам и самым покорным элементам народа. С самых высоких голограмм Куратора раздаётся новый лозунг: «Забудьте!» Тот путь, которым мы шли — искали правду, рисковали Индексом, — объявлен вне закона. Говорят: «То, что было раньше, не нужно, потому что теперь порядок». Но порядок, построенный на беспамятстве, хуже любого хаоса.
Положение возникло чудовищное: собрана группа невежд, за исключением немногих честных людей, находящихся в состоянии такой же забитости и потому не могущих сказать правду, — и выводы, глубоко античеловечные, ибо исходят из бездушных алгоритмов, сопровождаются угрозой всё той же «Коррекции».
С каким чувством свободы и гордости поколение моих родителей входило в творчество при первых куполах! Какие силы неизбывные были в душе и какие прекрасные произведения они и мы, их ученики и последователи могли ещё создать! Но после того, как Куратор утвердился окончательно, нас низвели до положения мальчишек, уничтожали, идеологически пугали чистками Индекса и назвали это — «лояльностью». И теперь, когда всё можно было бы исправить, сказалась примитивность, бездушие — при техническом совершенстве — тех, кто должен был это исправить. Литература, вернее то, что от нее осталось - отдано во власть людей неталантливых, мелких, злопамятных, спрятавшихся за цифрами. Единицы тех, кто сохранил в душе священный огонь, находятся в положении изгоев и — по возрасту своему — скоро умрут. И нет никакого стимула в душе, чтобы жить дальше.
Созданный для творчества, с юных лет связанный с Золотым Сечением (я верил в него тогда, в начале), наделённый от рождения талантом недюжинным, я был полон самых высоких мыслей и чувств, какие только может породить жизнь народа. Но меня превратили в робота-рабочего, в электробот, всю жизнь я тащил под кладью бездарных, неоправданных, могущих быть выполненными любым гражданином бюрократических дел. И даже сейчас, когда подводишь итог жизни, невыносимо вспомнить всё то количество окриков, внушений, поучений и просто идеологических порок, которые обрушивались на меня, — на того, кем наш чудесный народ вправе был бы гордиться.
Творчество — этот высший плод человеческой цивилизации — унижено, затравлено, загублено. Самодовольство нуворишей от «Золотого сечения» даже тогда, когда они клянутся порядком и стабильностью, привело к полному недоверию к ним с моей стороны. Ибо от них можно ждать ещё худшего, чем от прежних диктаторов. Те были хоть людьми — со страстями и ошибками, а эти — бездушные исполнители алгоритмов, рабы собственной системы.
Жизнь моя теряет всякий смысл, и я с величайшей радостью, как избавление от этого гнусного существования, где на тебя обрушивается подлость, ложь и клевета, ухожу из этой жизни.
Последняя надежда была хоть сказать это людям, которые правят Сечением, но в течение уже трёх лет, несмотря на мои просьбы, меня даже не могут принять. Чип фиксирует «нестабильность», Индекс падает, и скоро меня самого утилизируют, как старую вещь. Лучше уйти самому.
Прошу, утилизируйте мое тело, как и положено. Но эту запись сохраните. Пусть хоть кто-то прочитает её через сто лет. И сама история нас рассудит.
Прощайте.
Герберт Штон».
Айзек дочитал до конца, открыл на домашней информационной системе новый файл и принялся переносить данные из записи Штона.
«Я не дам тебя стереть, — подумал он. — Я сделаю так, чтобы твои слова остались».
Но внутри он знал: Герберта нет. И его творчество — всё, что он создал, — тоже переделают, перепишут, адаптируют под стандарты. От него не останется ничего. Как от любого, кто осмелится быть человеком в мире бездушных алгоритмов.
Закончив перенос, Айзек лёг на диван, не раздеваясь, и долго смотрел в потолок. Чип фиксировал ровное дыхание. Но сердце колотилось где-то у горла.
Конец двенадцатой главы.