В мае отмечаются памятные даты двух магистральных для современного сознания авторов — Василия Розанова и Михаила Булгакова, «работающих» на разных полях. «Мастера и Маргариту» почитали как катехизис советской интеллигенции, Розанова, прошедшего трансформацию от ультраконсерватизма до отрицания Нового Завета, цитируют люди самых разных взглядов — от традиционалистов до постмодернистов. «Культура» пообщалась с автором биографий в серии «ЖЗЛ», писателем, ректором Литературного института Алексеем Варламовым.
«Булгаков не был запрещен. Просто его книги невозможно было купить»
— Алексей Николаевич, что побудило вас взяться за Булгакова и Розанова, есть ли что-то общее в вопросах, которыми они задавались, и почему, на ваш взгляд, они оба, но в большей мере Михаил Афанасьевич стали предметом народного культа?
— Розанов и Булгаков — две очень крупные фигуры в истории русской мысли и литературы. И, конечно, они интересны не тем, чем похожи друг на друга, несмотря на близость юбилеев. Булгаковская слава была огромна. Она носила полузапретный характер. Просто в силу того, что в советское время его книги было очень трудно достать. Булгаков не был запрещен — в 1960-е стали печататься и «Белая гвардия», и «Театральный роман», и «Мастер и Маргарита». Просто их было невозможно купить. Только в «Березке», наверное. Ну и, конечно, на его популярность работала овеянная мифологической историей поклонения постановка «Мастера и Маргариты» в Театре на Таганке. Все это делало из Булгакова символическую фигуру того лучшего, что есть в русской интеллигенции, — ее свободолюбия, независимости, несгибаемости. Однако узнавать о личности Михаила Афанасьевича мы стали только в конце 1980-х годов, когда увидела свет блестящая книга Мариэтты Чудаковой «Жизнеописание Михаила Булгакова», где собрано множество фактов, документов, аналитики...
Если пользоваться понятиями из химии, Булгаков — многовалентная фигура. Никто из русских классиков XX века не интересен так с точки зрения театральных постановок, кинематографа. Сыграть Маргариту — мечта многих актрис, как и актеров — показать Воланда или Мастера. Он сумел показать себя не только в литературе, но и создать какой-то уникальный человеческий материал, с которым интересно работать в разных видах искусства. Даже в живописи. Яркий пример — Надя Рушева и ее прекрасные иллюстрации к роману.
— Интересно, что сегодня о Булгакове говорят и в политическом контексте...
— Да, причем мирового уровня. Для сегодняшней повестки очень актуальна тема человека, рожденного в Киеве и написавшего свой первый роман о тогдашней украинской смуте с абсолютно четкой русской линией, неприятием украинского национализма, что до сих пор вызывает негативную реакцию в Киеве. Другой важный сегодня штрих — это его горячий, бескомпромиссный протест против любой цензуры. Он заявлял во все времена, что цензура есть зло, что никаких оправданий этому быть не может. В письме к Сталину он говорил, что писатель, отрицающий свободу слова, похож на рыбу, которая отрицает необходимость воды.
— Были ли какие-то события биографии Булгакова, которые вас удивили или поставили в тупик?
— Один из судьбоносных моментов — это его разговор со Сталиным, который случился 18 апреля 1930 года, в Страстную пятницу. Доподлинно содержание беседы неизвестно, но бытует вполне правдоподобная версия, что генсек предлагал ему уехать за границу, но Булгаков ответил, что русский писатель должен жить и работать в России. А дальше он оказался в том трагическом положении, о котором хорошо известно, — в праздничной сталинской Москве он чувствовал себя как в клетке: вроде бы созданы все условия для работы, но он абсолютно не востребован, выключен из литературной и из театральной жизни. Он чувствовал — все, что сейчас пишется, уходит куда-то в бессмертие, которое ему не достанется. Несчастный и затравленный, он плакал по ночам и спрашивал жену: «Леночка, а почему меня не печатают? Ведь я такой талантливый».
Михаил Булгаков, его вторая жена Любовь Белозерская, филолог Николай Лямин, один из ближайших друзей Булгакова
Когда я писал булгаковскую биографию, я долгое время очень сопереживал своему герою, думал, да, надо было уехать. Но потом мое мнение переменилось. Хорошо, предположим, Сталин выпустил бы Булгакова за границу. И что бы он там стал делать? Вот он, с его репутацией? Ведь как ни крути, русская эмиграция воспринимала его как просоветского писателя... «Дни Турбиных», которые в Париж привозил МХТ, резко критиковал Владислав Ходасевич, критик князь Волконский разнес в пух и прах «Зойкину квартиру». В этом и заключается драма Булгакова — здесь его ругали за то, что он антисоветский, белогвардейский, контрреволюционный, а там за то, что советский. Для эмигрантов он был чужой. И поэтому я думаю, что в высшем смысле булгаковской судьбы тот факт, что он остался в Советском Союзе, это было меньшее зло.
— Несмотря на стойкость булгаковского мифа и популярность связанной с «Мастером» атрибутики, есть ощущение, что у читающей публики интереса к Булгакову сейчас меньше, чем лет десять, а скорее двадцать назад.
— С моей точки зрения, спад был именно двадцать лет тому назад, а сегодня, мне кажется, этот спад кончается. Конечно, это все-таки очень субъективное ощущение, такой импрессионизм, и здесь надо на какие-то факты опираться, но у меня их нет. Но мне кажется, что Булгаков — это интернациональная валюта, золото, которое может падать или подниматься в цене, но его невозможно исключить из активов. И я думаю, что его невероятно мужественная позиция, отстаивающая собственную независимость, высокое звание русского писателя, который пусть даже страдает, жалуется, ропщет, но понимает, что принадлежит к ордену русской литературы — это пушкинская стратегия. Она делает Булгакова неприкосновенным вечным запасом. По крайней мере, в моих глазах никакой девальвации Булгакова не происходит.
«Розанов — это наша коллективная карамазовщина»
С Розановым ситуация прямо противоположна. От Розанова осталось, как мне кажется, какая-нибудь тридцатая часть его наследия. Все остальное интересно только специалистам. Остались «Опавшие листья». Но это цимес. То, что сделал Розанов, — это абсолютная революция, а революцию в литературе сделать очень сложно, писателей-революционеров по пальцам перечесть... И вот здесь я бы не побоялся уподобить Розанова Пушкину. Хотя, конечно, там масштабы фигур разные, и опять же от Пушкина осталось гораздо больше, чем от Розанова.
— Что, на ваш взгляд, роднит Розанова с Пушкиным?
— Пушкин поднял русскую литературу на абсолютно новую качественную ступень, именно за счет отношения с языком, и то же самое сделал Розанов. Для Розанова, мне кажется, ключевое слово — это именно язык. Боратынский писал Пушкину — ты создан для русского языка, а русский язык создан для тебя. Это не про каждого писателя скажешь. Вот я думаю, если говорить про литературу ХХ века, то прежде всего эти слова можно было бы отнести к Розанову. В «Опавших листьях» он сумел сблизить автора и читателя. Он сделал читателя своим союзником. Он увидел своего читателя. Это мало кому удается. Вот это, с моей точки зрения, в Розанове самое важное. Ну и, конечно, он привнес в литературу всю сумятицу своей абсолютно необъятной души, в которой чего только не намешано. В своей книге я пытался сравнить его с Карамазовыми, потому что Розанов — это наша коллективная карамазовщина, где есть и похоть Федора Палыча, и молитвенность Алеши, и ум Ивана, и страстность Дмитрия, и подлость Смердякова.
Василий Розанов
В этом тихом, казалось бы, невзрачном, неярком человеке был такой густой, огромный замес. И вот это тесто, эта опара, лезла изо всех сосудов, в которых он, может быть, сам пытался себя упрятать или мы пытаемся его упрятать. Этот розановский маятник, как мне кажется, очень созвучен с шатким, переменчивым настроением русской интеллигенции, а если более широко брать, то и русского народа...
— Вы говорили, что в этом плане он предвосхитил современную блогосферу.
— Он предвосхитил ее прежде всего методологически, потому что он сделал предметом литературы такие моменты, о которых раньше не писали. Вот он пишет, как едет на извозчике, пришла в голову какая-то мысль, он ее записал. Утром проснулся, посмотрел в окно, что-то увидел, записал. Прочитал какую-то книжку, пришла мысль, записал. До Розанова так не работали. Раньше нельзя было просто написать два-три предложения и решить, что этого достаточно. Раньше, если брались за какую-то тему, значит, изучали вопрос, перелопачивали горы литературы, строили на основе источников свою версию. Люди мыслили классическими категориями. А Розанов все это отмел. Его принцип — мне пришло в голову, я написал. Чепуха, так чепуха. Если тебе нравится, значит, ты мой читатель. Нет, пошел к черту. И вот это отношение к читателю, когда ты как бы вербуешь в свою секту тех, кому ты интересен, — это очень современный подход. Так работают все успешные блогеры.
Алексей Варламов, финалист XVII сезона Национальной литературной премии «Большая книга» (второе место), автор книги «Имя Розанова», на церемонии объявления лауреатов премии. 2022. Фото: Алексей Майшев/РИА «Новости»
Верхнее фото: Артур Новосильцев/АГН «Москва»