Пятый день. Пятый день я пью остывший кофе из бумажного стаканчика и пытаюсь запомнить даты, которые не ложатся в память ни под каким предлогом. Библиотека имени Ленина пахнет старой бумагой и древесной пылью, этот запах въелся в одежду так, что даже дома, в душе, мне кажется, будто я всё ещё сижу за этим столом у высокого окна, за которым ноябрьский Петербург расплывается серыми пятнами по стеклу. Лампа над головой тихо жужжит, и это жужжание стало за эти дни такой же частью подготовка к экзаменам, как конспекты и цветные стикеры, которыми мы заклеили каждую свободную полоску стола.
Катя сидит напротив меня и водит пальцем по строчкам учебника, будто читает по Брайлю, хотя текст обычный, просто мелкий. Лена рядом раскинула свои тетради веером, и выглядят они как хвост павлина, если павлин был бы сделан из офисной бумаги. Я знаю, что Лена уже третий раз перечитывает один и тот же абзац, потому что её губы шевелятся одними и теми же словами, и я узнаю эти слова даже без звука. Мы все устали. Устали до состояния, когда тело кажется чужим, тяжелым, а голова превращается в пустой барабан, по которому кто-то упорно стучит костяшками пальцев.
Свет за окном к четырём часам становится таким тусклым, что лампы над столами начинают казаться единственным источником света во всей вселенной. Или хотя бы в этом районе города. Я откидываюсь на спинку стула, и позвоночник хрустит так, будто внутри меня рассыпались сухие макароны. Кажется, я слышу, как Катя тоже потягивается, но это может быть и моё воображение, потому что в библиотеке все звуки сливаются в единый шёпотский гул: шелест страниц, скрип стульев, приглушённый кашель где-то в дальнем зале, тихий стук по паркету, когда кто-то идёт к каталогу.
Еда. Мы думаем об еде одновременно, это видно по тому, как все трое одновременно поднимаем головы и смотрим друг на друга. Кафе за углом. Та самая дыра в стене с жёлтыми светящимися буквами над входом, где делают ужасный эспрессо и вполне съедобные бутерброды с сыром. Мы хаживаем туда каждый день, и официантка уже знает, что мы заказываем, и даже не спрашивает. Это маленькая победа над хаосом предэкзаменационной суеты,和小小的 островок предсказуемости.
Собираем вещи медленно. Медленно, потому что каждое движение дается с усилием. Я складываю ручки в пенал, и пальцы не слушаются, будто я провела пять часов не за столом, а на морозе. Катя натягивает шарф, и ворс цепляется за серьгу, она отцепляет, морщится. Лена прячет тетради в рюкзак, и молния застревает, как застревала вчера и позавчера. Ничего не меняется. Всё повторяется. День сурка, только вместо比尔 Мюррея три уставые студентки в библиотеке имени Ленина.
На улице холодно. Не так, чтобы по-зимнему, когда воздух обжигает щёки и хочется зажмуриться от боли, а по-осеннему, сыро и противно, когда холод просачивается под одежду незаметно, и ты вдруг обнаруживаешь, что дрожишь, хотя минуту назад казалось, что нормально. Фонари уже зажглись, и их жёлтый свет растекается по мокрому асфальту лужами, в которых отражаются наши тёмные силуэты. Пахнет мокрыми листьями и выхлопными газами. Ноябрь в这座城市 такой, он не даёт ни красоты, ни уюта, только серость и сырость.
Кафе оказывается теплым после улицы до такой степени, что на стекло очков сразу выпадает конденсат, и я снимаю их, протираю подолом свитера, мир на минуту становится размытым и мягким, как акварель. Садимся за тот же столик у стены, заказываем то же самое. Бутерброды приносят быстро, кофе обжигает губы, и это маленькая боль恰到好处, она возвращает в реальность лучше любого будильника. Мы молчим, жуём, и это молчание комфортное, проверенное, пятидневное. Нам не нужно заполнять паузы разговором, мы уже переговорили за эти дни обо всём, включая те вещи, которые не принято обсуждать с малознакомыми людьми, но пять дней в библиотеке сближают быстрее, чем пять месяцев обычного общения.
Катя вдруг говорит, что ненавидит предмет, по которому мы сдаём экзамен. Лена кивает, не отрываясь от телефона. Я думаю, что тоже ненавижу, но мне лень произносить это вслух, потому что слова кажутся лишними усилием. Вместо этого я смотрю в окно кафе. За стеклом промелькают силуэты, размытые дождём и теплом, который исходит от батареи под подоконником. 有人 проходит быстро, кто-то медленно, и все они похожи на призраков, потому что стекло искажает их до неузнаваемости.
Пора возвращаться. Мы оставили на столах в библиотеке конспекты и худи, чтобы не занимать руками, и теперь нужно идти доучивать билеты, потому что завтра утро, а количество невыученного не уменьшается, сколько бы мы ни сидели. Выходим из кафе, и холод ударяет снова, но уже не так неожиданно. Я прячу руки в карманы, пальцы находят там смятую квитанцию, и я машинально мну её дальше, не вынимая.
Идём привычным маршрутом. Прямо, потом направо, мимо аптеки с зелёным крестом, мимо продуктового, где всегда пахнет свежим хлебом даже в одиннадцать вечера, потом налево, и вот она, автобусная остановка. Обычно мы проходим её не глядя, но сегодня что-то заставляет меня замедлить шаг. Может быть, движение на периферии зрения. Может быть, интуиция. Может быть, просто усталость, которая делает меня внимательнее к деталям, потому что мозг не может больше обрабатывать учебник и переключается на окружающий мир.
На остановке, на земле, лежит мужчина. Лицом вниз. Он делает странные телодвижения, и в полумраке, который здесь гуще, чем на улице, потому что фонарь над остановкой мигает и почти не горит, невозможно разобрать, что именно происходит. Его тёмная куртка сливается с асфальтом, и если бы не эти движения, я бы подумала, что это просто пятно, грязная куча одежды, брошенная кем-то на скамейку и свалившаяся на землю.
Мы останавливаемся. Все трое. Замедление шага переходит в остановку, и мы стоим, как три столбика, и смотрим. Вокруг никого. Ну, почти никого. Далеко, у края остановки, стоит женщина с телефоном у уха, и её силуэт выглядит напряжённым, но отсюда, с расстояния в десять метров, невозможно понять, что она делает.
Он что, кому-то искусственное дыхание делает? Голос Кати звучит тихо, с сомнением, и я понимаю, что она тоже не видит деталей.
Кому? Лена прищуривается, и её лицо в свете мигающего фонаря выглядит то подсвеченным, то совсем тёмным, как на плохой фотографии. Там же никаких ног не видно.
Ребёнку, может... Я говорю это, и сама понимаю, как нелепо это звучит. Ребёнок, которого не видно, под взрослым мужчиной, который лежит лицом вниз на остановке в одиннадцать вечера. Мыслей мало, они путаются, и вместо картины в голове возникает набор бессвязных образов.
Да нет, он наверное открыл люк и его чинит. Это уже Лена, и её голос звучит почти убедительно, почти логично, и я почти готова поверить, потому что альтернатива означает, что что-то не так, а я не хочу, чтобы что-то было не так, я хочу вернуться в библиотеку и доучить билеты и чтобы этот день закончился нормально, как заканчивались предыдущие четыре.
Но ноги уже несут меня вперёд. Не потому что я смелая, нет, скорее потому что внутри есть что-то, что не даёт пройти мимо, и это что-то не благородство, нет, это скорее страх, страх того, что завтра узнаю, что здесь кто-то умер, пока я шла мимо, и этот страх сильнее страха подойти.
Женщина у края остановки оборачивается, и я вижу её лицо близко. Ей лет сорок, может чуть больше, волосы собраны в нетугой пучок, из которого выбиваются пряди, и от волнения, или от ветра, или от обоих сразу, она выглядит так, будто только что пробежала несколько блоков. В руке телефон, экран светится, и я вижу, что на экране цифры. Она говорит что-то в трубку, но слова не долетают до меня, ветер уносит их в сторону.
Я подхожу и говорю, нужно ли чем-то помочь. Голос звучит нормально, даже удивительно нормально, учитывая, что внутри всё сжалось в тугой комок. Женщина отводит телефон от уха и говорит быстро, сбивчиво, что не может дозвониться до скорой, что мужчина упал при ней, прямо на глазах, споткнулся или что-то случилось, и она пытается вызвать помощь, но номер не работает. Я смотрю на экран её телефона и вижу цифры ноль, ноль, один. Однин. Она набрала однин. И вот эта цифра, эта неправильная, несуществующая цифра в момент, когда секунды имеют значение, кажется мне такой нелепой, что я почти улыбаюсь, но тут же одёргиваю себя, потому что на земле лежит человек, и ему, возможно, плохо.
Катя набирает сто двенадцать. Я слышу, как в трубке отвечают, и голос диспетчера звучит спокойно, буднично, и это будничность в такой ситуации почти пугает больше, чем сама ситуация. Лена стоит рядом, сжимает в руках свой рюкзак так, будто он может убежать, и смотрит на мужчину на земле. Его движения стали меньше, менее размашистыми, или мне кажется, или он просто устал дергаться.
И тут женщина уходит. Просто разворачивается и идёт прочь быстрым шагом, почти бегом, не оглядываясь. Я кричу ей вслед, или скорее не кричу, а говорю громко, что скорая едет, что нужно подождать. Она оборачивается на ходу и бросает через плечо, что опаздывает на концерт. Концерт. Человек лежит на земле, и она опаздывает на концерт. Я стою и смотрю, как её силуэт тает в темноте, и внутри поднимается что-то горячее, обжигающее, но я не могу позволить себе злиться сейчас, потому что на земле человек, и это важнее.
Мужчина не встаёт. Он лежит неподвижно, и я не знаю, дышит он или нет, потому что не вижу его лица, а грудь под курткой едва заметно поднимается, или мне кажется. Катя говорит в телефон, диктует адрес, и её голос звучит ровно, как дикторские в новостях, и я думаю, что она справляется лучше, чем я бы справилась, и мне стыдно за эту мысль, потому что сейчас не время для сравнений.
Я начинаю ловить прохожих. Первый проходит мимо, не оборачиваясь, быстро, деловито, будто его ждут где-то с горячим ужином. Второй оглядывается, замедляет шаг, но не останавливается, и я вижу, как его лицо в фонарном свете выражает что-то среднее между любопытством и страхом, и он проходит, и я чувствую, как моё "помогите" повисает в воздухе, как вырванная страница. Третий слушает наушники, он просто не слышит, и я не виновата, и он не виноват, но всё равно обидно. Четвёртый оглядывается так, будто я предлагаю ему что-то незаконное, и ускоряет шаг, и я думаю, что мы живём в странный мир, в мире, где лечь на землю на автобусной остановке значит стать невидимым.
Пятый останавливается. Мужчина лет пятидесяти, в бежевой куртке, с в руке, видимо, возвращается из магазина. Он смотрит на меня, потом на мужчину на земле, потом снова на меня, и в его глазах я читаю ту же борьбу, которая была в моей, когда мы только подошли, но он выбирает подойти. Он спрашивает, что случилось, и я объясняю коротко, и он наклоняется, берёт лежащего за плечи и поднимает. Это происходит неожиданно легко, будто человек легче, чем должен быть, и это пугает.
Сажают его на скамейку. Его голова свешивается вперёд, и я вижу, что он старше, чем я думала, может шестьдесят, может больше, и лицо серое в фонарном свете, серое, как весь этот город, как всё вокруг. Глаза полузакрыты, и я не уверена, что он видит нас, осознаёт, что здесь происходит.
И тут, в эту секунду тишины, в которую входят только голос Кати в телефоне и далёкий шум машин, человек на скамейке поднимает голову. Его глаза открываются полностью, и в них нет ни боли, ни замешательства, ни благодарности. Он встаёт. Просто встаёт, как человек, который проснулся после короткого сна и собирался куда-то. И тут же подъезжает автобус. Он не оглядывается, не говорит ни слова, не кивает, не благодарит, а просто идёт к двери автобуса быстрым шагом, летящей походкой, как будто никакой скамейки, никакого лежания на земле, никаких вызванных скорых не было и не могло быть.
Катя в это время говорит в трубку. Диспетчер спрашивает, мы ещё рядом с человеком, которому плохо, или уже ушли. И Катя, которая не видит, потому что стоит ко мне спиной, отвечает, что мы никуда не ушли, а вот человек, кому плохо, похоже, уже уехал. Она говорит это, провожая взглядом автобус, в дверях которого растворяется силуэт мужчины, и я вижу, как её губы дрогнули, и не знаю, это хочет она рассмеяться или заплакать.
Автобус уезжает. Красные задние фонари тают в темноте, как два маленьких огонька, которые кто-то затушил пальцами. Мы стоим втроём и мужчина в бежевой куртке стоит рядом, и в его руке шуршит от ветра, и никто не знает, что сказать. Скорая приедет, а человека не будет. Скорая приедет, и мы будем объяснять, что человек уехал на автобусе, и это будет звучать так нелепо, так абсурдно, что нам не поверят, или поверят, но в их глазах мы увидим то, что я сейчас чувствую внутри, эту смесь облегчения и растерянности и чего-то ещё, чему нет названия.
Мы возвращаемся в библиотеку молча. Лена чихает, Катя прячет телефон в карман, мужчина в бежевой куртке пожимает плечами и идёт своей дорогой. Фонарь над остановкой продолжает мигать. Асфальт пустой, мокрый, и нет на нём никаких следов, кроме луж и опавших листьев. Будто ничего не было. Будто мы сами всё придумали, усталые, уставшие до галлюцинаций. Но в руке мужчины был настоящий, и голос диспетчера в телефоне был настоящий, и холод, который я чувствую сейчас, настоящий, хотя может быть, это не холод, а что-то другое.
За столом в библиотеке мы сидим и не говорим о том, что случилось. Катя открывает учебник, Лена достаёт тетради, я надеваю очки, которые всё ещё немного запотевшие от кафе. Лампа над головой жужжит по-прежнему. Пылинки кружатся в свете. Всё как было. Но я знаю, что сегодня не доучу билеты. Не потому что события выбили из колеи, а потому что внутри сидит мысль, упрямая, нелепая мысль о том, что я не знаю, чем всё закончилось для этого мужчины. Уехал он на автобусе, потому что ему стало лучше, или потому что ему стало хуже, или потому что он просто не понял, что происходит, или потому что ему было всё равно. Я не знаю. И не узнаю никогда. И это незнание сидит в груди тяжёлым камнем, и я пытаюсь отодвинуть его, сосредоточиться на датах и формулах, но камень не двигается.
Катя вдруг говорит, без контекста, глядя в учебник: сто двенадцать. Лена поднимает глаза, кивает. Я тоже киваю, хотя никто не смотрит на меня. Сто двенадцать. Три цифры, которые нужно помнить. Не ноль-ноль-один, не какие-то другие, а сто двенадцать. Это, пожалуй, единственное, что я вынесла из этого вечера, что реально вынесла, не в плане выводов и моралей, а в плане конкретного знания, которое теперь засело в памяти намертво, в отличие от всех этих дат и формул.
За окном идти ноябрьский дождь. Или уже не дождь, а просто влажность, которая висит в воздухе и не решается упасть на землю. Свет фонаря за окном дрожит, и тени на потолке библиотеки дрожат вместе с ним. Я переворачиваю страницу. Читаю абзац. Перечитываю. Ничего не запоминается. Но я продолжаю сидеть, потому что больше не знаю, что ещё делать.