Ноябрь двухтысячного первого выдался на редкость противоречивым. С одной стороны — свинцовые тучи, которые с раннего утра ползли над крышами пятиэтажек вдоль проспекта Ленина, с другой — странное, почти весеннее оживление в воздухе, будто город чувствовал что-то неизбежное и потому пытался сопротивляться. Я стоял у окна своей однушки на четвёртом этаже, смотрел, как мокрые листья прилипают к тротуару, и думал о том, что диссертация не напишется сама по себе, как бы сильно я ни желал обратного. Двадцать пять лет. Аспирантская стипендия, которая едва покрывала расходы на сигареты и кофе. Несколько публикаций в скромных вестниках. И вот теперь — курс лекций, который нужно было прочитать собственным студентам , прежде чем допуском к защите займётся учёный совет. Лекционный курс представлял собой, по сути, сжатое изложение диссертации, адаптированное для аудитории, которая — я это прекрасно понимал — не горела желанием слушать никого, кроме себя самих. Но порядок есть порядок. Деканат подписал бумагу. Расписание утверждено. Первая лекция — завтра, девять тридцать утра, аудитория четыреста двенадцать, пятый курс.
Я отошёл от окна, сел за стол. Стол был завален бумагами — ксерокопии статей, собственные заметки, написанные почерком, который с каждым годом становился всё более неразборчивым, несколько книг с заложенными газетными полосками. Пахло старой бумагой и остывшим кофе в кружке с отколотым краем. Я открыл тетрадь с конспектом первой лекции и попытался сосредоточиться. Тема звучала сухо, академично, но мне нравилась — в ней была внутренняя логика, почти музыкальная стройность, которую я надеялся передать. Писал я медленно, выверяя каждое слово, время от времени вставая, чтобы пройтись по комнате, покурить у приоткрытой форточки, снова сесть. К восьми вечера было готово примерно две трети материала. Я чувствовал приятную усталость, ту, которая приходит после настоящей работы, когда мозг好转чал что-то сложное и теперь требует передышки.
Телефон зазвонил в девять пятьдесят два. На часах было именно столько — я помню, потому что посмотрел на циферблат настенных часов, которые висели криво над дверью, и подумал, что звонит кто-то слишком поздно. Трубку снял механически.
— Тёма, собирайся. Через двадцать минут будем у подъезда.
Голос Димки — Димка учился со мной на одном курсе, потом ушёл из аспирантуры, подался в бизнес, в те годы это слово произносили с придыханием — был настроен решительно. Я попытался возразить. Сказал про лекцию. Про утро. Про то, что мне нужно ещё минимум часа, чтобы довести всё до ума.
— Тёма. Двадцать минут. Штаны чистые — и выходим.
Я посмотрел на тетрадь. Посмотрел на телефон. Посмотрел в окно, где по-прежнему тянулись мокрые ноябрьские сумерки. И что-то внутри меня — что-то очень молодое, очень глупое и совершенно нечитающее конспектов — сказало: а почему бы и нет.
Дальше всё развивалось по хорошо знакомому сценарию, который в те годы называлось просто «вечер». Димка приехал на своей «девятке», пахшей бензином и дешевым освежителем. На заднем сидении сидел Лёша — тихий, неразговорчивый парень с чуть заметной сединой у висков, которая появилась у него после армии и так и осталась. Мы поехали сначала в общагу строительного факультета, потому что у Димки там был какой-то знакомый, а у знакомого — соседка по комнате, у которой — две подруги. Вся эта цепочка знакомств была характерна для того времени: никто никого особенно не знал, но все были готовы куда-то поехать, потому что сидеть дома в ноябре казалось совершенно невозможным.
Общага встретила нас запахом варёной капусты, дешевого дезодоранта и какой-то сладковатой парфюмерии. Лестница была освещена тусклыми лампами, половина из которых не работала. На третьем этаже Димка позвонил в дверь, дверь открыла невысокая темноволосая девушка в растянутом свитере, она посмотрела на нас без особого удивления, словно точно знала, что мы придём. За ней в комнате мелькнули две фигуры — одна повыше, другая поменьше, с короткой стрижкой и яркими серьгами. Имена запомнились смутно. Темноволосую звали как-то просто, может быть, Катей. Девушка повыше была Олей. А вот третью — ту, что с серьгами — я запомнил, но не именем. Запомнил глазами. Большими, чуть раскосыми, с каким-то хитрым прищуром, который потом, в сауне, будет означать совсем другое, а пока означал просто любопытство.
Сауна находилась на окраине города, в подвале переоборудованного гаража. В те годы такие заведения процветали — полулегальные, теплые, с деревянными скамейками, которые скрипели под любым движением, и с банными ароматизаторами, пахнущими эвкалиптом так сильно, что першило в горле. Мы разделись, забрались в парилку. Потом вышли. Потом снова зашли. Где-то между второй и третьей заходкой я оказался рядом с девушкой с серьгами на низкой скамейке у стены, и разговор — если можно назвать разговором ту бессвязную болтовню, которая ведётся в жарком полумраке — сам собой перетёк в то, от чего мы, собственно, и приехали. Было ли это чем-то большим, чем случайная близость? Нет, конечно нет. Двадцать пять лет, свобода, ноябрь, пар, полумрак. Это было просто.
Я проснулся в своей квартире в семь двадцать три утра. Утро было серым, точно такое же, как вчера, но воздух стал холоднее — ночью ударил первый настоящий мороз, и стёкла покрылись ледяным узором по краям. Голова болела тупо, равномерно, как работающий мотор на холостых оборотах. Рот был сухим. Тело — вялым, разбитым, будто я не спал, а тащил мешки с цементом. Я лежал и смотрел в потолок, и первая мысль была: как я сюда попал? Вторая: кто меня привёз? Третья — лекция. Девять тридцать. Через два часа семь минут.
Встал с трудом. Зашёл в ванную, включил душ, стоял под ледяной водой до тех пор, пока дыхание не выровнялось, а кожа не покраснела. Бритва скользила по щекам лениво, я порезался под носом — маленькая тонкая полоска крови, которую стёр полотенцем, не особенно заботясь. Оделся в единственный приличный костюм — тёмно-синий, купленный год назад на рынке, уже слегка потеревшийся на локтях. Рубашка белая, гладильно-чистая — в этом я себе не отказывал. Галстук бордовый, с незаметным геометрическим узором. Туфли — поношенные, но покрытые кремом. В зеркало я смотрел долго. Лицо было сероватым, под глазами залегли тёмные круги, но взгляд — взгляд был нормальным. Решительным, даже. Или мне так казалось.
Вышел из дома в восемь сорок. Мороз щипал щёки. Машина не заводилась с первого раза, со второго, с третьего — наконец, мотор кашлянул и заглохнул, на четвёртый — застучал, и я тронулся. Дорога до университета занимала двадцать минут, но утренний трафик сделал её сорокаминутной. Я нашёл парковку у главного корпуса в девять двадцать пять. Пять минут до начала. Аудитория четыреста двенадцать — четвёртый этаж, конец коридора.
Поднимался по лестнице быстро, но не бегом — бегать в коридоре университета значит терять лицо окончательно и безвозвратно. Коридор пах линолеумом и краской, по стенам висели стандартные стенды с información о научных конференциях и расписании занятий. На четвёртом этаже было тихо — другие пары ещё не начались, и только из моей аудитории доносился негромкий гул голосов. Я остановился у двери, глубоко вдохнул, поправил галстук и вошёл.
Аудитория была стандартной — три ряда парт, приподнятая кафедра, доска, исписанная кем-то из предыдущих занятий формулами. Пятый курс. Двадцать с лишним человек. Я знал, что это за публика, потому что ещё вчера сам был одним из них — ну, может, чуть более ответственным. Пятикурсники — это особая порода. Они уже прошли всё. Они знают систему. Они понимают, что оценки на последнем курсе имеют значение, но не то чтобы огромное. Они смотрят на любого нового преподавателя с выражением, которое можно перевести примерно так: ну-ну, показывай.
Я поставил на кафедру тетрадь, посмотрел на аудиторию. Вздохнул. И вместо того, чтобы начать с официального представления, сделал то, что приходило мне в голову ещё ночью, в сауне, но по совершенно другому поводу — начал говорить с ними на их языке. Без фамилии, имени, отчества. Без «уважаемые студенты». Просто — как человек, который понимает, что все сидят здесь не от великой любви к науке, а потому что так надо. Я использовал пару слов из студенческого сленга тех лет, немного московского арго, которому научился за лето от Лёши, даже одну фразочку из местного диалекта, которую подслушал в автобусе. Это было не лицедейство — это была попытка установить контакт. И она сработала. Аудитория замерла. Потом кто-то улыбнулся. Потом кивнул. И я начал лекцию.
Первые двадцать минут шли хорошо. Я чувствовал ритм, чувствовал, когда нужно замедлиться, когда сделать паузу, когда бросить короткую реплику, чтобы удержать внимание. Студенты слушали. Конспектировали. Переглядывались, но не с насмешкой — с чем-то вроде уважительного удивления, будто я нарушал их ожидания, и это их забавляло.
Проблема началась на двадцать второй минуте. Я заметил это краем глаза — на последнем ряду, у окна, группа из четырёх девушек вела себя странно. Они не просто переговаривались — они хихикали. Причем хихикали так, как хихикают только девушки того возраста: не сдержанно, не в кулак, а открыто, мелко, трясущими плечами. Одна из них — та, что сидела ближе к краю — постоянно оборачивалась в мою сторону, потом снова склонялась к подругам, и тогда всё повторялось: шёпот, хихиканье, взгляд на меня, ещё более громкое хихиканье.
Я продолжал говорить. Голос не дрогнул, но внутри появилось неприятное напряжение — лёгкое, но узнаваемое, как первые признаки простуды. Кто-то из средней части аудитории уже начал отвлекаться, посматривать назад. Последний ряд заразителен — это знает любой, кто хоть раз стоял перед аудиторией.
Прошло ещё пять минут. Хихиканье не прекращалось, а напротив — разрасталось. Я сделал паузу, посмотрел на задний ряд прямо. Девушки замолчали на три секунды. Потом снова — но тише. Я возобновил лекцию. Через минуту — снова.
И тогда я решил подойти. Медленно, спокойно, с видом человека, который просто хочет проверить, всё ли в порядке на последнем ряду. Подошёл. Посмотрел. И мир сузился до размера человеческого лица.
Девушка, сидевшая на краю, та, что чаще всего оборачивалась, подняла на меня глаза. Большие. Чуть раскосые. Серьги — маленькие золотые кольца. Волосы — короткая стрижка, сейчас чуть растрёпанная. Я узнал её мгновенно, с пугающей отчётливостью, как узнаёшь человека, с которым провёл ночь, — не по чертам лица, а по чему-то более глубокому, тактильному, запечатлённому не в памяти, а в теле.
Секунда. Две. Она тоже узнала — это было видно по тому, как чуть расширились зрачки и как кончики ушей, видные из-под коротких волос, стали розовыми.
Я развернулся. Вернулся к кафедре. Сказал — негромко, но достаточно внятно, чтобы слышал весь последний ряд:
— Предупреждаю. В последний раз.
И продолжил лекцию. Но тишины в аудитории больше не было. Хихиканье вспыхнуло снова, и теперь оно было громче, наглее, откровеннее. Понятно, о чём они говорили. Понятно, что обсуждалось. И понятно, что вся аудитория — каждый человек в этой комнате — понимает, что происходит. Пятикурсники не глупые. Они сложили два и два примерно в ту же секунду, что и я, когда подошёл к последнему ряду. Сейчас они ждали. Не зная, чего именно, но ждали — с тем особенным напряжением, которое возникает в аудитории в момент, когда из рутины лекции вдруг выныривает что-то настоящее, живое, непредсказуемое.
Я чувствовал, как нарастает это напряжение. Как оно стекается ко мне, как оно требует действия. Но я не мог действовать — потому что любое действие означало бы признание, а признание означало бы провал первой лекции, возможно — серию разговоров в деканате, возможно — сложности с защитой, и уж точно — тот самый комплекс неполноценности, о котором я думал в ту минуту с полной, безжалостной ясностью. Двадцать пять лет. Первая лекция. И вот это.
Ещё минута. Хохот за спиной стал невыносимым. Кто-то из среднего ряда уже не сдерживал улыбку. Я почувствовал, как краска поднимается к щекам, и тут же — с таким же отчаянием — подавил её. Последняя попытка. Я обернулся. Не кAuditorium — именно к ним, к этим четырём девушкам, и в первую очередь к ней, к той, с серьгами, которая сейчас сидела с невозмутимым лицом, но с розовыми ушами.
Я посмотрел ей прямо в глаза. Полностью серьёзно. С тем выражением, которое обычно резервировал для диссертационного совета. Голос был ровным, почти тихим, но в тишине, которая на секунду повисла в аудитории, он прозвучал так, будто я говорил в микрофон.
— Секс с преподавателем — ещё не повод не слушать его лекцию.
Тишина. Не обычная тишина — а та, абсолютная, вакуумная, когда ни один человек в комнате не дышит. Секунда. Может, полторы. Я видел, как до девушек доходят слова — не сразу, не все одновременно, а волной, как рябь по воде. Сначала замерла та, что с серьгами. Потом её соседка слева. Потом остальные. Потом — средние ряды. Потом — первые.
А потом хохот. Не хихиканье — хохот. Громкий, взахлёб, с хлопаньем по партам, с вытиранием слёз, с тем беспредельным, неконтролируемым весельем, которое бывает только в студенческих аудиториях и только в моменты подлинного, не придуманного абсурда. Хохот вырвался за пределы комнаты — через дверь, в коридор, к соседним аудиториям, где уже начались другие пары и где кто-то, услышав этот гул, тоже начал смеяться, не зная почему. На весь корпус. Может, на весь этаж. Может, дальше — я не знал, потому что стоял за кафедрой и чувствовал, как по моему собственному лицу растекается что-то, что было слишком сложным, чтобы назвать одним словом. Облегчение? Унижение? Триумф? Наверное, всё одновременно.
Лекцию я доработал. До конца. Без перерыва, без пауз, с той же интонацией, с которой начал. Хохот стихал волнами и снова вспыхивал, когда кто-то из студентов вспоминал фразу, но я не обращал на это внимания. Вернее — делал вид, что не обращаю. Последние десять минут прошли в почти рабочей тишине — аудитория устала смеяться и даже начала что-то записывать.
Когда я закрыл тетрадь и сказал «на этом всё», несколько человек захлопали. Не все — но несколько. Девушка с серьгами вышла из аудитории быстро, не глядя на меня, и я не стал её окликать. Зачем? Что я бы сказал?
Впрочем, история на этом не закончилась — вернее, закончилась не так, как можно было ожидать. Девушка с серьгами — её звали Настей, я узнал это позже, из ведомости — стала одной из самых внимательных студенток на курсе. Писала работы грамотно, приходила на консультации, задавала нормальные вопросы. Мы больше не обсуждали ту ночь и не упоминали фразу. Ни разу. Это было молчаливое соглашение, которое устраивало обоих.
А фраза жила своей жизнью. Я узнал об этом постепенно — сначала от Димки, который услышал её от своей подруги, студентки исторического факультета. Потом от коллеги по кафедре, который спросил с улыбкой, правда ли, что я сказал такое. Потом — от студентов младших курсов, которые повторяли её как анекдот, уже не связывая с конкретным человеком и конкретной ситуацией. Она стала чем-то вроде местного фольклора, студенческой легендой, которую пересказывали на переменках и в общагах.
Самое смешное произошло в конце семестра, когда я проверял лекционные тетради. Три или четыре студента — самые находчивые, как я их про себя называл — записали эту фразу прямо в конспект, в раздел, где я говорил о профессиональной этике.
Буквально: «Секс с преподавателем — ещё не повод не слушать его лекцию». И дальше — по тексту. Я долго смотрел на эти строки, потом поставил «отлично» — потому что, если подумать, это было самое точное и самое живое, что они записали за весь семестр.