— Это мой дом, и я решаю, кто здесь живёт!
Виктор бросил ключи на столешницу так, что они проехали по всей длине и едва не свалились на пол. Лариса Николаевна даже не повернулась от плиты. Помешала суп. Медленно, нарочито спокойно.
— Ты сказал, — отозвалась она.
— Лара. — Голос стал тише, опаснее. — Я не шучу. Пусть собирает вещи.
Тут она обернулась.
— Ему восемнадцать лет, Витя. Куда он пойдёт?
— Мне без разницы. К друзьям. К отцу своему. — Он махнул рукой в сторону окна, будто отец Димы жил прямо за стеклом, на улице. — Не моя проблема.
— Он твой пасынок.
— Он мне никто.
Лариса Николаевна поставила половник на подставку. Выключила плиту. Развернулась и посмотрела на мужа — так смотрят, когда слова кончились раньше, чем мысли.
В коридоре скрипнула дверь. Дима вышел в майке, мятых джинсах, волосы не причёсаны. Встал в дверях кухни, слушал, не заходя.
— Я слышал, — сказал он.
— Вот и хорошо, — отрезал Виктор. — Значит, понял.
— Витя, — предупредила Лариса Николаевна.
— Мам, не надо. — Дима зашёл на кухню. Взял с подоконника пустую кружку, повертел в руках. — Я всё понял. Я мешаю. Я тут лишний. Так?
Виктор скрестил руки на груди — нет, просто упёрся кулаками в столешницу, навис над ней.
— Ты работать не хочешь. Учиться бросил. Целыми днями в комнате сидишь. Мне это надоело.
— Я ищу работу.
— Месяц ищешь!
— Витя, у него нет опыта, — вставила Лариса Николаевна. — Не берут сразу.
— Я в его годы уже на двух работах пахал!
Дима поставил кружку обратно. Тихо, без стука.
— Поздравляю, — сказал он. — Медаль дать?
Виктор шагнул вперёд.
— Ты ещё огрызаться будешь?
— Витя! — Лариса Николаевна встала между ними. Небольшая, но так встала, что никто не двинулся. — Хватит. Оба. Садитесь есть.
— Я не голоден, — бросил Дима и ушёл в комнату.
Дверь не хлопнула. Это было почти хуже.
Виктор сел за стол, потёр лицо ладонями. Лариса Николаевна налила суп. Поставила перед ним тарелку, сама осталась стоять у плиты.
— Ты понимаешь, что он слышит всё? — спросила она тихо. — Что у него стены тонкие?
— Пусть слышит. Правда не убивает.
— Убивает. Просто медленно.
Виктор поднял на неё взгляд. Что-то в её голосе было другим — не злым, не жалобным. Просто усталым. Так устают не от одного разговора, а от сотни одинаковых.
Он ел. Она стояла.
За стеной было тихо — слишком тихо для парня восемнадцати лет, который должен был злиться, грохотать, орать в трубку другу. Вместо этого — тишина.
Это почему-то было неприятнее всего.
Вечером Виктор сидел на балконе. Курил, хотя бросил три года назад — нашёл в кармане старой куртки мятую пачку, одна сигарета осталась. Вот и смолил, глядя на двор.
Во дворе мальчишки гоняли мяч. Лет по четырнадцать, горластые, бестолковые. Один упал, другие заржали. Упавший вскочил, погнался за обидчиком — через минуту уже вместе бежали за мячом.
Виктор затушил сигарету о перила.
Он помнил, каким Дима был в двенадцать лет. Тогда Лариса только привела его в этот дом — худого, молчаливого, со взглядом исподлобья. Виктор пытался. Честно пытался. Покупал билеты на футбол, предлагал вместе чинить машину, один раз даже записал их обоих на рыбалку. Дима ехал молча, сидел молча, поймал одного окунька и всю дорогу обратно смотрел в окно.
— Не твоя вина, — сказала тогда Лариса. — Он скучает по отцу.
— Его отец в другом городе живёт и звонит раз в полгода, — ответил Виктор.
— Всё равно скучает.
Вот тогда что-то сломалось. Не громко, не сразу. Просто Виктор перестал предлагать рыбалку. Потом перестал предлагать футбол. Потом — вообще что-либо.
А Дима рос. И каждый год между ними становилось чуть больше воздуха — того холодного, который не прогреть.
Балконная дверь открылась.
— Чай будешь? — спросила Лариса Николаевна.
— Буду.
Она принесла две кружки. Присела рядом на старый табурет, который давно надо было выбросить, но так и стоял.
— Он резюме разослал, — сказала она. — Я видела, на его ноутбуке. Штук двадцать.
Виктор взял кружку. Промолчал.
— Просто чтоб ты знал.
Звонок пришёл в среду утром. Дима вышел из комнаты другим — застёгнутая рубашка, волосы прибраны, даже ботинки почистил.
— На собеседование, — бросил он в сторону кухни, не глядя на Виктора.
Виктор пил кофе, читал что-то в телефоне. Поднял глаза. Опустил.
— Удачи, — сказал он.
Дима остановился в дверях. Повернулся — медленно, будто не верил, что услышал правильно.
— Чего?
— Удачи, говорю.
Пауза. Дима кивнул. Вышел.
Лариса Николаевна, которая всё это слышала из коридора, зашла на кухню и молча поставила перед Виктором тарелку с бутербродами. Он не просил. Просто поставила.
Дима вернулся в обед — на лице ничего не написано, только плечи чуть опущены.
— Ну? — не выдержала Лариса Николаевна.
— Перезвонят.
— Это хорошо!
— Это значит — не возьмут, — отрезал он и прошёл в комнату.
Виктор стоял в коридоре, слышал всё. Хотел сказать что-то — не нашёл что. Так и промолчал.
Вечером сломался кран в ванной. Виктор полез чинить, гремел ключами, ругался вполголоса. Дима вышел, постоял в дверях.
— Дай помогу.
— Справлюсь.
— Я умею. Меня сосед учил, дядя Паша.
Виктор хотел отказать — по привычке, на автомате. Но кран не поддавался, рука уже затекла.
— Держи вот здесь, — сказал он вместо отказа.
Дима лёг рядом на плитку, взялся за трубу. Работали молча. Дима держал крепко — руки оказались сильнее, чем выглядели.
— Теперь крути, — скомандовал Дима.
Кран встал на место. Вода пошла ровно.
Виктор сел на край ванны. Дима поднялся, вытер руки полотенцем.
— Дядя Паша — это кто? — спросил Виктор.
— Сосед с третьего этажа. Со старой квартиры. — Дима помолчал. — Он меня много чему учил. Пока ты на работе был.
Это прозвучало без упрёка. Именно поэтому кольнуло сильнее, чем если бы с упрёком.
Виктор смотрел на кран. Дима смотрел на Виктора.
— Я завтра в автосервис еду, — сказал Виктор. — Если хочешь — поедем. Там мужик знакомый, ищет помощника.
Дима не ответил сразу. Долго не отвечал.
— Во сколько?
— В восемь.
— Ладно.
Вышел. Виктор остался сидеть на краю ванны ещё минут пять. За окном начинался дождь.
В пятницу позвонил отец Димы.
Виктор не слышал разговора — только видел, как Дима вышел на балкон, плотно закрыл дверь, говорил долго, стоя спиной. Потом вернулся. Сел на кухне. Взял с подоконника ту самую кружку, которую крутил в руках неделю назад. Поставил обратно.
Лариса Николаевна вошла следом, посмотрела на сына.
— Звал к себе, — сказал Дима. — В Краснодар.
У неё руки замерли на полпути к чайнику.
— И что ты?
— Сказал, подумаю.
— Дима...
— Мам, не начинай.
Виктор стоял в дверях кухни. Мог уйти — никто не заметил бы. Но остался.
— Там работа есть? — спросил он.
Дима поднял на него взгляд — удивлённый, почти настороженный.
— Говорит, на стройку возьмут. Он там прорабом.
— Жильё?
— У него однушка. Говорит, поместимся.
Виктор кивнул. Отошёл к окну, посмотрел во двор. Те же мальчишки гоняли мяч — или другие, похожие. В восемь лет все одинаковые.
— Ты его видел последний раз когда? — спросил он, не оборачиваясь.
— Три года назад. Он приезжал на день рождения. Привёз кроссовки не того размера.
В кухне стало тихо. Лариса Николаевна наконец взяла чайник, поставила на плиту. Просто чтобы руки были заняты.
— Витя, — начала она.
— Помолчи, Лара.
Она замолчала. Это было так неожиданно, что Дима даже посмотрел на мать — та стояла с прямой спиной, но молчала.
Виктор обернулся.
— Слушай меня. — Он говорил медленно, без злости, что было совсем на него непохоже. — В автосервис мы едем в понедельник. Серёга мужик нормальный, платит честно, учит — если не ленишься. Через полгода руки будут золотые. Понял?
Дима смотрел на него.
— А если не возьмёт?
— Возьмёт. Я договорился.
— Ты договорился?
— В среду ещё. Когда ты на собеседование ходил.
Дима встал. Медленно, будто проверял — не качнётся ли пол.
— Почему не сказал?
— Потому что мог не вернуться оттуда нормальным. Незачем было заранее.
— А теперь зачем?
Виктор помолчал. Потёр затылок — жест, который Лариса Николаевна видела у него только в моменты, когда он не знал, как говорить то, что думает.
— Потому что ты собираешься к человеку, который три года назад привёз тебе кроссовки не того размера. — Он не повысил голос, не ударил кулаком по столу. Просто сказал. — И ты взрослый. Решай сам. Но пусть это будет твоё решение, а не от безысходности.
Дима отвернулся. Посмотрел в окно — туда же, куда только что смотрел Виктор. Двор. Мальчишки. Мяч.
— Я тебе мешал, — сказал он. Не вопрос — просто факт.
— Мешал, — согласился Виктор. — И я тебе мешал. Квиты.
Лариса Николаевна у плиты перестала дышать.
— Квиты, — повторил Дима тихо.
— Отцу перезвони. Скажи — приедешь на лето. Погостишь, посмотришь. Это не побег, это — выбор. Разница есть.
Дима повернулся к нему. Долго смотрел — так смотрят, когда пытаются понять, настоящее перед тобой или опять обманет.
— А ты не выгонишь?
Виктор взял со стола ключи — те самые, которые швырял неделю назад. Положил их обратно. Аккуратно, без звука.
— Уже нет.
В понедельник они выехали в восемь.
Дима сидел на пассажирском, смотрел в окно. Виктор вёл молча — он всегда молчал за рулём, Лариса Николаевна говорила, что это единственное время, когда от него можно отдохнуть. Дима этого не знал. Поэтому молчание казалось ему напряжённым, пока не понял — нет. Просто тихо.
За городом пошли поля. Серые ещё, ранние.
— Серёга будет спрашивать, умеешь ли что, — сказал Виктор, не отрывая взгляда от дороги. — Говори: умею держать и крутить. Он поймёт.
Дима усмехнулся. Первый раз за неделю — по-настоящему, не в сторону.
— Это из-за крана?
— Из-за крана.
Помолчали ещё. Поля сменились пригородом, пригород — промзоной.
— Я отцу позвонил, — сказал Дима.
— И?
— Сказал, летом приеду. Он обрадовался. — Пауза. — Наверное.
Виктор кивнул. Ничего не добавил.
Автосервис был в приземистом здании с железными воротами, крашенными в синий. Серёга оказался мужиком лет пятидесяти, с руками, которые уже не отмыть до конца, и взглядом, который всё про человека понимал за полминуты.
— Это твой? — спросил он у Виктора, кивнув на Диму.
Виктор открыл рот — и закрыл. Открыл снова.
— Мой, — сказал он.
Серёга пожал Диме руку.
— Значит, нормальный. Витькиных я беру без разговоров. Пошли, покажу, что к чему.
Дима пошёл следом. На пороге обернулся — быстро, на секунду. Виктор стоял у машины, смотрел им вслед.
Дима не помахал. Виктор не кивнул.
Но что-то между ними щёлкнуло — тихо, как кран, который наконец встал на место.