Всё началось с того, что Олега уволили из «Каравана» — сетевого магазина запчастей. Уволили не за пьянку (хотя она была), а за то, что он в голос рассмеялся при клиенте, когда тот попросил дорогой пыльник. «Ты на свои девять тысяч в месяц купишь "Бошевский" пыльник? Смешно, — сказал Олег.
После этого Олег решил, что работать ему, в принципе, больше некуда. Нервная система, знаете ли, люди необразованные стадо в большинстве своем вокруг. Он начал пить. Не элитное, а разливное пиво «Три медведя» в трёхлитровом пакете — кислую мутную жижу, которая на жаре превращалась в студень, и настойку «Полынь» за 110 рублей — горькую дрянь в пластике, после которой утром во рту будто мыши гнездо свили. Когда кончался пакет с пивом, Олег переходил на чистую «Полынь», запивая её остатками «Трёх медведей» из той же тары. Жил он в съемной однушке, которую мать-пенсионерка оплачивала «пока не встанешь на ноги, сынок». Но вставать он не планировал.
Долги и кредиты стали его системой кровообращения. Микрозаймы брались под «день до зарплаты» друга Серёги (Серёга получал 55 тысяч на стройке). Карта «Халва» была просрочена на год. Соседке тёте Маше он был должен три тысячи за «пожрать», а бывшей однокласснице, работающей в Пятерочке, — пятьсот на «сиги».
И вот тут начинается самое странное. Окружение Олега (вчерашние студенты, которым сейчас 28–35, пахавшие на бетонных заводах, торговавшие бытовой техникой и клавшие плитку в новостройках) его жалело.
— Бедный Олежка, — вздыхал продавец-консультант Коля, выходя с 12-часовой смены. — Как он там без денег? Скинемся по тыще?
— Да у него душа тонкая, — вторила администратор салона красоты Ленка с грыжей позвоночника. — Он не создан для этого конвейера, он из прошлого века и явно княжеских кровей, такой глубокий человек редкость.
При этом, если Коля хвастался, что купил наконец старый «Логан», Олег кривился:
— «Логан»? Коля, ты серьёзно? Вон мой друг детства Дима, ему отец акции «Газпрома» отписал, он на прошлой неделе X5 M укатал. И даже не поцарапал. А твой «Логан» — это телега с мотором от стиральной машины. Не позорься.
Когда Ленка показывала рассаду на балконе (единственная радость в её жизни), Олег цедил:
— А вот Юлька из 96-й школы. Её дед ей теплицу в три сотки соорудил. Китайскую, с автополивом. А ты с зелёным луком в пластиковом стакане? Это не рассада, это жест нищеты. Фу.
Когда Серёга-строитель получил премию за переработки и купил скидку на тур в Абхазию, Олег залился смехом:
— Абхазия? Серёга, ты серьёзно? Там даже унитазов нет. Вон одноклассник Паша, его тётя решила вопрос с недвижкой в Дубае — он сейчас на пляже с прислугой. А ты в галечный пляж в Пицунде собрался? Ты туда поедешь ссать в дыру в полу? Ну ты и нищеброд.
И ведь добивался он не просто критики. Он добивался того, чтобы человек стыдился своей честно заработанной «девятки», своей рассады в стаканах, своей поездки в Абхазию. И парадокс в том, что окружение не злилось на него. Они кивали и вздыхали:
— Да, Олег прав. Пашка-то в Дубае… А мы кто?
— Ну что взять с Олега? Ему самому тяжело. У него душевная боль, потому что он видит эту несправедливость мира во всей красе.
— А давайте ещё по тыще скинемся, чтобы он мог купить нормальной настойки, а не эту «Полынь». Он же гений непризнанный, надо его беречь.
Так Олег пил, жил в долг, принижал всех вокруг за то, что те не родились детьми олигархов, а сам при этом не имел вообще ничего. Более того, он искренне считал себя неудачником поневоле: «Если бы мне прабабка наследство оставила в Москве, я бы давно всем вам показал, как жить».
И самое страшное, что город N продолжал его жалеть. Потому что, если признать, что Олег просто деградировавший завистливый токсик, который уже в 30 лет превратился в биологический мусор, то придется признать, что и они, работающие за копейки на стройках и заводах, всё делают зря. Проще дать ему на опохмел и сказать: «Да, в мире всё куплено, мы никто, выпей, Олег, ты прав».
Олег в итоге закусывал кредиткой своей мамы купленным на Серёгины тыщи сервелатом, включал чужой вайфай и смотрел ролики про жизнь «успешных» блогеров-наследников. Он был счастлив своим горем. А город тихо ненавидел его своей жалостью.
