Карл Густав Юнг называл подобных персонажей «архетипами разрушительного начала», а если иначе — тенью, в которой отцовская функция превращается в контроль, в удушение и в отказ в свободе. Как это ни удивительно, но подобный Кронос как архетип может быть взращен и в матери, если в психике женщины превалирует более желание властвовать, нежели созидать.
Самым впечатляющим изображением не только в плеяде работ, повествующих об истории начала мироздания в понимании древних греков, но и в целом в истории искусства, с уверенностью можно назвать картину Франсиско Гойи «Сатурн, пожирающий своего сына».
Этот же сюжет воплощает фламандский художник Питер Пауль Рубенс, в трактовке которого мы видим будто живых Кроноса (Сатурна) и одного из его детей. Рубенс, будучи певцом красоты человеческой плоти, пишет и отца, и младенца настолько реалистичными, что если в случае с Гойей мы сталкиваемся с непостижимым безумием, ввергающим в ужас, то здесь реагируем прежде всего телом, чувствующим боль.
Но есть и позитивная фигура отца в живописи.
Иосиф занимает в христианской традиции особое место. Она одновременно центральная и стоящая в тени. Не сказав ни слова, он звучит весомо. Он — защитник, опора, хранитель. Иосиф — это тишина, зрелость и смирение, внутренняя устойчивость перед лицом неизвестности.
Согласно Евангелию от Матфея, после их обручения, прежде «нежели сочетались они», Иосиф узнал, что Она беременна, и желал «тайно отпустить Ее». После этого архангел Гавриил явился во сне Иосифу и успокоил его, сказав: «Не бойся принять Марию, жену твою, ибо родившееся в Ней есть от Духа Святаго; родит же Сына, и наречешь Ему имя Иисус, ибо Он спасет людей Своих от грехов их». После этого, как повествует евангелист, «Иосиф принял жену свою, и не знал Ее, как наконец Она родила Сына Своего первенца, и он нарек Ему имя: Иисус».
Сон этот изображает французский живописец Жорж де Латур. Мы, будто допущенные до таинства, подглядываем за тем, как божественный замысел касается руки уставшего и одинокого старика, роль которого в том, чтобы человечество обрело Спасителя, нельзя недооценить. С психоаналитической точки зрения Иосиф — образ зрелого Эго, способного принять парадоксы и неожиданности. Он сталкивается с ситуацией, разрушающей привычную структуру реальности, с беременностью невесты, но не предается мелочным проявлениям человеческой слабой натуры, не убегает и не обвиняет — он доверяется жизни и в то же время служит ей.
С точки зрения аналитической психологии Карла Густава Юнга Иосиф представляет собой архетип отца-тени — фигуры, находящейся рядом. Он — тот, кто дает форму, но не притязает на сущность. Он — фигура зрелой мужской энергии: сдержанной, защищающей, не доминирующей. Его молчание — символ внутренней собранности и способности быть рядом с божественным без претензии на обладание им.
Архетип отца, проявленный в Иосифе, обладает и выраженной мужественностью, той, что не про власть, а про ответственность, не про доминирование, а про поддержку. Бартоломе Эстебан Мурильо, испанский мастер XVII века, воплощает все это в красках. Не зная, что перед нами Святое семейство, мы увидим обычную семью, жизнь которой полна бытовых забот. Семью, в которой есть доверие, уважение, радость и к тому же есть место чувствительной и тревожной матери, озорному и беззаботному мальчику и, конечно, сильному, большому, спокойному и доброму отцу. Иосиф велик тем, что способен быть в присутствии священного без тревоги и напряжения. Он — фигура тишины, под защитой которой способна сохраняться уязвимость жизни.
Читайте больше в книге Мужские архетипы в зеркале искусства. Рефлексия через вечную классику 16+