Это ты сошёл с ума выкатывать мне притензии, как будто я твоя личная прислуга! Аня взорвалась.
Артур вставил ключ в замок и услышал это. Голос, от которого у него в сводило зубы, проникал даже сквозь металлическую дверь. Мама.
— …а ты, Анечка, супчик-то хоть варишь ему? Или всё доширак да пельмени? Я же знаю, молодёжь сейчас совсем готовить не умеет. Артурчик у меня худенький стал, лицо осунулось. Не кормишь ты моего, сыночку!
Артур вздохнул, толкнул дверь и шагнул в прихожую. Запах жареного лука ударил в нос — мамин коронный. Пирожки. Если бы семейные проблемы можно было решить пирожками, Валентина Николаевна была бы Нобелевским лауреатом по дипломатии. Но нет.
Мам, привет, сказал он, снимая кроссовки. Ноги гудели после смены. Хотелось просто рухнуть на диван, закрыть глаза и чтобы никто не трогал. Хотя бы полчаса.
Артурчик! — мама всплеснула руками и встала с кухонного табурета, будто он пришёл с войны. Ну иди сюда, дай я тебя обниму. Господи, какой ты бледный! Аня, ты хоть витамины ему даёшь?
Аня стояла у плиты, не оборачиваясь. Она помешивала что-то в казане — гречку с мясом, судя по запаху. Спина прямая, плечи напряжены. Артур знал этот взгляд, которым она смотрит в стену перед собой. Там, в этой стене, написано было крупными буквами: «Ещё одно слово, и я кого-нибудь убью».
Мам, я нормальный, устало сказал Артур, чмокнув её в щеку. Ты чего без предупреждения?
А что, теперь к своему ребёнку прийти нельзя? голос мамы дрогнул, будто её ударили.
Я, между прочим, с пяти утра на ногах. Напекла тебе пирожков. С луком, с яйцом, как ты любишь. А то питаетесь тут непонятно чем, я смотрю. Она обвела взглядом кухню, задержавшись на мойке с одной тарелкой. —
Грязная посуда стоит, Артурчик! Ну какая же это хозяйка?
Мам, давай не надо, — тихо попросил Артур.
Что не надо? Я правду говорю! Валентина Николаевна повысила голос, видимо, для того, чтобы Аня точно услышала. Ты у меня мужчина! Глава семьи! Тебя должны обслуживать, а не ты тарелки за ней мыть! Вчера она тебя заставила полы мыть, ты мне жаловался.
Полы! Мужик должен гвозди забивать, машину ремонтировать, а не сшваброй возить! Что она из тебя сделала? Тряпку?
Аня резко выключила конфорку и повернулась. Лицо её раскраснелось от пара, глаза блестели.
Валентина Николаевна, может, вы сначала поужинаете с нами, а потом будете учить меня жить? Или вы только учить пришли, а пирожки — это плата за вход?
Мама ахнула, прижав руку к груди:
Анечка! Я к вам с душой, а ты…
А я с посудой, которую вы уже обозвали грязной, хотя я её просто оставила на пять минут. Спасибо за визит. Пирожки вкусные, честно.
Артур стоял между ними и чувствовал, как его разрывают на части. Как старый ковёр, который две кошки тянут в разные стороны.
Ужин прошёл в направлении.Саекровь нарочно громко хвалила гречку Ани, но с таким видом, будто делала одолжение. Аня молча жевала, глядя в экран телефона. Артур съел четыре пирожка, потому что хоть что-то в этой жизни должно было быть приятным.
В десять вечера мама ушла.
Дверь захлопнулась, и в квартире повисла та самая тишина, когда слышно, как тикают часы на стене и как гудит холодильник.
Аня убирала со стола. Молча. Гремела тарелками так, будто они были виноваты во всём мире.
Ань, начал Артур мягко. Ну чего ты? Ну мама… она старой закалки, у неё свои тараканы.
Тараканы у неё в голове, Артур. А я, заложница этих тараканов. Аня швырнула губку в раковину. Она будет приходить и учить меня жить. А ты будешь стоять и молчать. Потому что ты хороший сыночек.
Ну а что я должен был сделать? Выгнать её?
Ты должен был сказать: «Мама, Аня моя жена, и я её не дам в обиду». Хотя бы раз в жизни! Аня повысила голос, и Артур заметил, что у неё дрожат губы. Но ты же у нас маменькин сынок. Тебе мама пирожки печёт, а я — так, приложение к быту.
Ань, ну хватит! Артур встал, чувствуя, как внутри закипает раздражение. Я устал сегодня. Весь день на ногах. Прихожу домой — а тут опять скандал. Я хочу отдыхать! Хочу прийти в чистый дом, чтобы меня ждал ужин, чтобы было уютно. Я хочу чувствовать себя мужчиной, а не мальчиком на побегушках, который после работы ещё и посуду моет, и полы намывает!
Аня замерла. Медленно положила тарелку на стол. Повернулась к нему, скрестила руки на груди и посмотрела так, что Артуру захотелось сделать шаг назад. Её голос стал тихим, почти ласковым — и от этого ещё более страшным.
Вот как? Давай я переведу на понятный язык, чтобы до меня дошло.
Ты хочешь чистоту. Уют. Свежий ужин каждый вечер. Свежее постельное бельё. Чтобы было красиво. Чтобы дома пахло пирогами. Чтобы ты приходил и отдыхал. Я правильно всё перечислила?
Ну… да, неуверенно кивнул Артур.
Замечательно. Аня сделала шаг вперёд и посмотрела ему прямо в глаза. — А я хочу, чтобы у моего мужа была зарплата пятьсот тысяч рублей. Чтобы мы могли снять квартиру побольше. Чтобы я могла работать три дня в неделю из дома, а не вкалывать с девяти до девяти. Чтобы мы летали отдыхать не в Гороховку к твоей маме, а в нормальные страны.
Она сделала паузу, и в уголках её губ зазмеилась холодная улыбка.
И ещё. Раз уж пошла такая пьянка, я хочу, чтобы у тебя мужской орган был — ну, подлиннее и потолще. Сантиметров на десять. Чтобы я, знаешь, тоже чувствовала себя женщиной.
Артур поперхнулся воздухом:
Что? Ты с ума сошла?!
Это ты сошёл с ума выкатывать мне притензии, как будто я твоя личная прислуга! Аня взорвалась.С чего ты взял, что твои хотелки, это закон, а мои, это смешно? Ты не можешь заработать пятьсот тысяч? Не можешь. Я не могу круглосуточно печь пироги и одна тащить быт, не могу. Так в чём разница, скажи мне? Я жду ответа.
Артур открыл рот. Закрыл. Снова открыл. Слова застревали в горле, как те самые непрожёванные пирожки.
Это… это разные вещи! выдавил он.
Почему? Потому что твоя хотелка, про меня, а моя, про тебя? Аня усмехнулась горько. Ты хотел иметь дома красивую картинку — будь добр обеспечить эту картинку финансами. Я готова сидеть дома и создавать тебе райский сад. Но для этого я должна не работать, а готовить, убирать, рожать тебе детей. А на что мы будем жить? На воздух? На мамины пирожки?
Она подошла к нему вплотную, ткнула пальцем в грудь:
Ты не зарабатываешь, чтобы обеспечить семью. Ты не приносишь домой столько, чтобы я могла не вкалывать. Тогда, мы — на равных. И если я тащу на себе работу, готовку и уборку, то ты, дорогой, берёшь в руки губку и моешь всю чёртову посуду. А не выкатываешь мне претензии, что я плохая жена.
Она развернулась и пошла в спальню. У двери остановилась, бросила через плечо:
И да. Надеюсь, твоя мама завтра не придёт. Потому что если она придёт и снова начнёт меня учить жить — я просто уйду. И будешь ты свой «уют» и «свежий ужин» с ней делить. До конца своих дней.
Дверь спальни закрылась. Щёлкнул замок.
Артур остался один на кухне. Перед ним стояла грязная посуда, казан из-под гречки, тарелка с крошками от пирожков и наполовину выпитая кружка чая. Он смотрел на это всё и чувствовал, как внутри всё переворачивается.
Хотелось крикнуть ей вслед что-то обидное, доказать, что он прав. Но слова не шли. Потому что где-то на самом дне души, там, где прячется честность, он знал: она права. Она сказала вслух то, что он всегда боялся признать. Он хочет жить как король, но зарабатывает как лейтенант.
Он взял губку, выдавил на неё средство и начал мыть кастрюлю. Вода была горячей, почти обжигающей, и это было приятно. Отвлекало.
Пятьсот тысяч, тихо сказал себе под нос, глядя, как пена смывается в раковину. Ну хотя бы триста.
Из спальни не доносилось ни звука. Только тихое сопение — Аня уже спала, или делала вид, что спит.
Артур домыл посуду, вытер стол, сложил мамины пирожки в контейнер и убрал в холодильник. Проходя мимо спальни, он на секунду замер. Хотел постучать, попросить прощения. Просто чтобы эта духота закончилась.
Но вместо этого он пошёл на диван, укрылся пледом с рваным краем и долго смотрел в тёмный потолок.
В спальне, не спала Аня. Она лежала с открытыми глазами и смотрела в ту же темноту. Думала о том, что любит его.
Идиота, слабохарактерного, но родного.
И что завтра она встанет, сделает ему завтрак и они помирятся.
Но пирожки его мамы она выбросит.
Однозначно. Как только он уйдёт на работу.