Если снять с либерализма его респектабельный костюм универсальных ценностей и прогресса, а затем сравнить его функциональную анатомию с классическими структурами фашизма, мы обнаружим не просто сходство, а глубинное тождество. Это не два противоположных полюса политического спектра, а две разные модуляции одной и той же системы господства. Разница между ними оказывается не сущностной, а сугубо стилистической, лежащей в плоскости риторики, эстетики и способа самолегитимации. Фашизм действовал грубо, открыто провозглашая право сильного как добродетель, тогда как высшая форма либерализма осуществляет ту же самую власть через бюрократическую процедуру, экспертное знание и бесконечную интерпретацию правил.
Первое, что бросается в глаза при функциональном сравнении, — это отношение к Закону. В фашистской модели право не является универсальной нормой, стоящей над всеми. Оно есть функция от воли суверена, того, кто принимает решение в чрезвычайной ситуации. Суверен не подчиняется закону, он его создает самим актом своей воли, и именно способность действовать вне правового поля, одновременно формируя новый порядок, является высшим проявлением власти. Либерализм в его очищенной, обнаженной форме делает ровно то же самое, но облачает это не в мундир, а в мантию толкователя. Здесь воля гегемона не отменяет право декларативно, она присваивает себе монополию на его интерпретацию. Чрезвычайное положение, бывшее у фашистов моментом истины, становится перманентным фоном. Доктрины «превентивной самообороны» или «специальных операций» — это и есть юридически оформленная воля, которая не знает границ. Субъект, обладающий силой, сам назначает врага, сам классифицирует угрозу и сам же определяет пропорциональность ответа. Это не власть Закона, это власть толкователей, которая функционально неотличима от власти вождя.
Второе фундаментальное совпадение обнаруживается в сращивании государственной машины и крупного капитала. Классический фашизм базировался на корпоративизме, понимаемом как слияние государства и монополий в единый организм, где исчезает граница между публичным интересом и частной наживой. Государство превращается в инструмент управления экономикой в пользу избранных групп. Высшая форма либерализма довела это сращивание до совершенства, сделав его глобальным. Класс менеджеров по комплаенсу, юристов и лоббистов, кочующих между креслами министров и советами директоров транснациональных корпораций, — это и есть современная корпоративистская номенклатура. Государственный аппарат и корпоративные структуры перемешались настолько, что разделить их уже невозможно. Разница лишь в том, что фашизм осуществлял это сращивание в рамках национального государства и с опорой на миф крови и почвы, а либерализм делает это глобально, с опорой на не менее сакральный миф об «универсальных ценностях» и «порядке, основанном на правилах».
Третья точка пересечения — селективный гуманизм и создание жесткой иерархии субъектности. Фашизм открыто выстраивал пирамиду «полноценных» и «неполноценных», где сама ценность человеческой жизни и объем прав определялись принадлежностью к определенной группе. Либерализм формально провозглашает универсальное равенство, но на практике внедряет ту же иерархию через механизмы «правил» и процедур. Свобода сильного заканчивается лишь там, где сопротивление слабого создает неприемлемый ущерб. Это означает, что население планеты де-факто таксономизировано по уровню своей способности к сопротивлению. Есть субъекты, чьи жалобы рассматриваются, и есть те, чьи жизни списываются в статистическую погрешность. Тот, кто не обладает достаточной «субъектностью», чтобы причинить системе ущерб, функционально не существует, как не существовали «недочеловеки» в фашистской оптике. Разница в том, что фашизм говорил это открыто, а либерализм прячет тотальное неравенство за бюрократическим игнорированием и процедурной волокитой.
Четвертое измерение тождества — это производство реальности через нарратив. Фашистская пропаганда откровенно строилась на подчинении фактов воле, на «большой лжи» и мобилизации масс через образ врага. Задача ставилась не в информировании, а в формировании самой ткани реальности. В либеральной модели ту же функцию выполняет сложная, наукообразная «дымовая завеса» из юристов, экспертов и подконтрольных медиа. Категория правомерности размывается и заменяется вопросом «Эффективно ли это?». Создается замкнутая система легитимации, где «независимые эксперты» и «свободные СМИ» на деле производят изощренное оправдание уже свершившегося акта силы. Факт не предшествует интерпретации — интерпретация поглощает факт, превращая военную агрессию в «восстановление демократии», а уничтожение страны — в «гуманитарную интервенцию». Функционально это то же самое производство альтернативной реальности, только адресованное не плебсу с факелами, а «цивилизованному» обывателю, нуждающемуся в формальной отмазке для бездействия.
Наконец, обе системы сходятся в культе силы и финализации конфликта. Фашизм — это откровенный культ борьбы, где война является высшим проявлением духа. Либерализм в своей высшей стадии приходит к тому же, но через отрицание. Он не поет гимны войне открыто, он просто устраняет все реальные препятствия для ведения войны сильным. Когда «свобода сильного» становится единственным реальным принципом, а все институты превращаются в инструменты оправдания постфактум, мир входит в состояние перманентной войны, которая никогда не заканчивается миром, а лишь переходит в фазу «урегулирования» для накопления сил. Это не мировоззрение, как у фашистов, а прагматичный менеджмент хаоса, но результат тот же: право сильного окончательно заменяет силу права, а насилие становится основным аргументом, когда процедура исчерпана.
В сухом остатке мы видим, что по внутренней структуре и функциям «высшая форма либерализма» и фашизм — это не антагонисты, а разные температурные режимы одной и той же системы господства. Фашизм — это архаичный, «горячий» вариант, апеллирующий к почве, крови и харизме вождя. Либерализм — это технократичный, «холодный» вариант, апеллирующий к процедуре, «правилам» и экспертному знанию. Но суть едина: отмена всеобщего Закона и замена его привилегией, опирающейся на силу. Там, где фашистский вождь просто приказывает, либеральный менеджер по комплаенсу создает многостраничный отчет, обосновывающий, почему этот приказ является единственно возможным решением в рамках применимых правил. Итог для слабого один и тот же: он не защищен ничем, кроме своей способности причинить неприемлемый ущерб. Эта истина и есть тот самый обнаженный либерализм, в котором мы живем.
Предыдущая статья: Высшая форма либерализма