Представьте: рассвет, мокрая трава, двое с клинками. Один опытный фехтовальщик, провёдший на площадке сотни часов. Другой молодой офицер, которого задели за живое на вчерашнем ужине, и который держит шпагу второй раз в жизни.
Кто из них в большей опасности?
Если вы ответили «новичок», вы правы, но не совсем. Парадокс дуэльной эпохи состоит в том, что опытный боец рисковал меньше не потому, что лучше атаковал. А потому, что знал три вещи, о которых горячая голова в момент вызова даже не думала.
Об этом и поговорим.
Генрих IV: 8 000 дворян и 7 000 помилований
Прежде чем разбирать технику, мне хочется показать масштаб. Потому что без этого непонятно, зачем вообще было изучать детали.
За шестнадцать лет правления Генриха IV на дуэлях погибло от семи до восьми тысяч человек. Только во Франции. Только за одно царствование. Сам Генрих подписал не менее семи тысяч помилований участникам поединков, и при этом продолжал издавать эдикты о запрете. Буквально одной рукой казнил, другой прощал.
Кардинал Ришелье пришёл к власти и решил покончить с этим. На королевском совете он произнёс фразу, которую потом цитировали два столетия:
«Сир, вопрос состоит в следующем: либо мы перережем горло дуэлям, либо они перережут горло эдиктам Вашего Величества»
В 1627 году на Королевской площади Парижа среди бела дня, под самыми окнами кардинала, бретёр граф де Монморанси-Бутвиль устроил публичную четверную дуэль. Демонстративно. Назло. На момент этой выходки на его счету было не менее двадцати двух поединков, он начал драться с пятнадцати лет. Ришелье не помиловал. Голову отрубили прилюдно на Гревской площади.
Это произвело эффект. Временный.
При Людовике XIV против дуэлей было издано одиннадцать отдельных эдиктов. И при нём же офицеров, предпочитавших закону честь, выгоняли из личного королевского полка. Государство запрещало и одновременно поощряло. Потому что без понятия о чести офицер переставал быть офицером, а это было важнее любого эдикта.
Именно в этой атмосфере сложилась культура дуэльного фехтования. И именно поэтому знание техники было вопросом выживания.
«Убивать остриём, не лезвием»: итальянская школа меняет шпагу
Дуэль в том виде, в котором её знает история, зародилась в Италии в начале XVI века. Рыцарские турниры стали анахронизмом, закованные в броню фигуры выглядели нелепо на фоне мушкетов и пушек. Нужен был другой способ выяснить, кто прав.
Итальянцы сформулировали принцип, который изменил всё: убивать надо остриём, а не лезвием. Не рубить, а колоть. Итальянская шпага осталась тонким узким клинком именно под эту задачу.
Французская школа пошла дальше. В 1660-х годах появилась короткая гражданская шпага с гранёным клинком. Гранёный, без лезвий, только грани и острие. При меньшем весе он жёстче плоского. При меньшей длине, быстрее. Дуэльные шпаги той эпохи затачивали как швейную иглу: не чтобы резать, а чтобы входить.
Именно французская школа легла в основу современного спортивного фехтования. Но в XVIII веке это была не спортивная дисциплина. Это был навык выживания в прямом смысле слова.
И теперь к трём деталям.
Анатомия выжившего: мастер не целился в грудь
Молодой офицер в ярости целится в центр груди. Это инстинкт, амая большая мишень перед глазами.
Опытный боец про центр груди почти не думает.
Грудная клетка, значит рёбра. Двенадцать пар костных дуг, образующих нечто вроде живой брони. Укол в неподготовленную грудь скорее всего встретит кость и соскользнёт. Боль есть. Рана возможна. Но не то, что заканчивает поединок.
Мастер целился в подмышку.
Подмышечная впадина, анатомическая дыра в броне. Никаких костей поверх крупных сосудов. Плечевая артерия, крупные нервные стволы, прямой путь в грудную полость при достаточной глубине. Человек с такой раной теряет боеспособность немедленно и бесповоротно.
Классический выпад в исторических трактатах по фехтованию поэтому направлен не вперёд и в грудь, а чуть вверх и в сторону, под поднятую руку противника в момент его собственной атаки. Противник открывается сам. Надо просто знать, куда смотреть.
Горло было второй зоной выбора. Там нет ничего, что могло бы остановить клинок. Но это требовало большей точности и меньшей дистанции.
«Нитка в иголку»: угол клинка между рёбрами
Здесь начинается геометрия, о которой горячая голова не думает вообще.
Даже в подмышку можно ударить так, что клинок не войдёт. Рука противника опустится, лезвие встретит ткань под неправильным углом, пройдёт по касательной, оставит поверхностную рану.
Между рёбрами есть промежутки. Межрёберные пространства, узкие щели, в которые клинок входит свободно, если направлен точно. Исторические фехтовальные трактаты описывают это почти с инженерной точностью: угол входа клинка должен совпадать с направлением межрёберного промежутка, иначе удар рассеивается о кость.
Именно для этого итальянцы придумали принцип «нитка в иголку». Клинок не вбивается, а направляется. Разница в усилии. Разница в результате.
Гранёный французский клинок решал эту задачу элегантно: у него не было широких плоскостей, которые могло бы развернуть при ударе о кость. Он шёл туда, куда его направляли, и держал направление.
Неопытный боец бьёт с силой. Опытный бьёт с точностью. Это разные движения, и они дают разные раны.
Дожим: навык которого не было у горячих голов
Вот деталь, которую я сама долго не могла понять — пока не прочитала старые описания поединков.
Большинство людей в момент укола инстинктивно отдёргивают руку назад. Как при ударе током. Клинок касается тела, и рука идёт на себя.
Это превращает потенциально смертельный удар в поверхностную рану.
Опытный фехтовальщик делал противоположное. В момент контакта, продолжение движения вперёд. Не рывок, а плавное продолжение выпада. Клинок входил на ту глубину, которая была нужна, а не на ту, которую позволял испуг собственной руки.
В исторических трактатах это описывалось как отдельный навык, нарабатываемый специально. Потому что тело против него. Тело хочет убрать руку от опасности. Мастер учился этому желанию не доверять.
И ещё одна вещь, о которой почти не говорят. Грязный клинок при попадании в рану вызывал заражение крови. Секунданты имели право останавливать поединок, если острие касалось земли, именно из-за этого риска. Опытные бойцы иногда использовали это намеренно: опускали клинок в грязь, чтобы выиграть передышку. Это было за гранью кодекса, но кодекс соблюдали не все.
Пушкин, Лермонтов и Мартынов: цена незнания шпаги
Мне всегда было горько читать про эти две дуэли.
Пушкин вышел против Дантеса, который был военным с хорошей выучкой. Лермонтов вышел против Мартынова, бывшего офицера, привычного к оружию. Оба поэта были людьми острого ума и горячего темперамента. Ни один из них не был фехтовальщиком.
В России дуэльная практика XIX века была жёстче французской. Во Франции поединок на шпагах чаще всего носил ритуальный характер и заканчивался при первой крови. В России условия были другими. Кодекс Дурасова, первый русскоязычный дуэльный кодекс, вышел лишь в 1912 году, когда эпоха дуэлей уже заканчивалась.
Мастер умел контролировать глубину удара. Мог нанести рану, которая выведет противника из строя, но не убьёт, если хотел именно этого. Неопытный боец такого выбора не имел. Он бил как мог. И получал как придётся.
Самыми опасными были не дуэли между мастером и новичком, там исход был предсказуем. Самыми опасными были дуэли между двумя людьми, которые никогда по-настоящему не фехтовали. Никакой техники, никакого контроля, только ярость, страх и случай. Именно такие поединки заканчивались случайными ранениями в совершенно неожиданные места, и именно от них умирали чаще всего.
Мастер мог выбирать, куда бить. Два новичка такого выбора были лишены оба.
А вы знали, что в XIX веке во Франции большинство дуэлей на шпагах заканчивались без единой серьёзной раны? Расскажите в комментариях, что вас удивило в этой истории больше всего.
P.P.S. За три столетия «дуэльной лихорадки» Европа потеряла в поединках десятки тысяч лучших своих дворян. Они умирали не от войны и не от болезней. Они умирали от незнания трёх деталей.
Три движения, три угла, три точки на теле, и чаша весов склонялась в другую сторону. Знание буквально спасало жизнь. Как, в общем, и всегда.