Старые ходики на стене гулко отсчитывали мгновения. Пыль на полках распахнутого покосившегося шифоньера безмятежно лежала. Злость клокотала у него внутри...
Он пнул валявшиеся на полу рейтузы. Поставил жестяную кружку с недопитым ромашковым чаем на табуретку. Схватил с подоконника эластичные бинты и выбежал на улицу... Он бежал в сторону пустыря. На лице его застыла гримаса отчаяния. Рот перекошен. Брови сдвинуты. На лбу проступили крупные капли пота. Седой ёжик на голове ощетинился...
Прибежав к пустырю, он присел на корточки. Сердце гулко стучало в горле и в ушах. Вены на висках отчаянно пульсировали...
Отдышавшись и прокашлявшись, он обмотал кисти рук эластичными бинтами. Стукнув себя в грудь попеременно правым и левым кулаками и радостно вскрикнув "Банзай!", он начал колотить подвешенную на крюк покрышку...
Он был обижен на всех. На государство, на родителей, на климат, на рыжую женщину из Златоглавой... Весь мир шёл против него... И всю свою боль, всю свою неудовлетворённость он сублимировал в битьё этой покрышки. Он колотил по ней яростно. Колотил самозабвенно. Колотил до изнеможения...
Наколотившись, он падал ничком. Его губы касались холодной земли. Его пальцы рыхлили песчаный грунт. Пот с оголённого торса ручейками стекал в чахлую траву...
Он хохотал. Заливисто и громко. Хохотал безудержно. Ему было хорошо. Так хорошо, как бывает после близости...
