Начну, пожалуй, с признания, которое многим покажется если не странным, то уж точно неудобным: я давно перестала смеяться над бабушкиными приметами. Не потому, что вдруг уверовала в потусторонние силы, а потому, что поняла одну простую, почти банальную вещь: народная мудрость редко рождается на пустом месте. Она, как ржавчина на старой металлической бочке, проступает там, где годами соприкасались жизнь и смерть, радость и утрата, надежда и бессилие. И когда кто-то говорит, будто покойник может забрать с собой ещё одного, современный человек обычно фыркает. Мол, суеверие. Пережиток. Психосоматика, да и только. А между тем в каждой такой истории есть зерно, которое нельзя выкинуть, не выкинув вместе с ним часть человеческого опыта. Ведь что такое «забрал»? Это же не про магический крюк, который цепляет душу за подол и тащит в небытие, как в дешёвом фильме ужасов. Это про тонкую, почти невидимую нить, которая связывает тех, кто остался, с теми, кто ушёл. И если нить слишком натянута, если горе не находит выхода, если человек сам, шаг за шагом, подходит к краю… разве не естественно, что он сорвётся? Бабки не врут. Они просто говорят на языке, который мы разучились слышать.
Приметы
«Соседке на похоронах моей бабушки плохо стало. Через три дня она умерла. Другие шептались, что это бабушка ее за собой утащила. С детства это помню и верю».
Сорок дней. Цифра, кажется, не самая значительная, если смотреть на неё сквозь призму календаря, привычного к квартальным отчётам и планам на отпуск. Но в народной традиции она — не срок, а граница. Пространство между мирами, которое душа, по старинным представлениям, должна пройти, прежде чем окончательно определиться. И вот тут начинается самое интересное: душа не сразу понимает, что тело больше не дышит. Она ещё ходит по комнатам, смотрит в окна, ждёт голоса, который больше не раздастся. Она ещё не приняла свою новую природу, а значит, может совершить ошибку. Как ребёнок, который в темноте тянется к руке, думая, что это мать, а это просто столб. Или как путник, который зовёт попутчика, не зная, что тот давно свернул на другую дорогу. И если кто-то из близких слишком чутко откликается на этот зов, если он не отпускает, не закрывает дверь, не ставит заслон между своим дыханием и тем, уже остывшим… случается то, что в народе называют «покойник утащил за собой». Но ведь утащил — это не приговор. Это скорее предупреждение. Как табличка «осторожно, скользко» на лестнице, по которой ты всё равно идёшь, потому что спешишь. И я, честно говоря, давно перестала искать в этом мистику там, где её нет. Мне кажется, тут дело в другом. В том, как устроена наша привязанность. Как мы, сами того не замечая, держимся за воздух, когда под ногами уже нет земли.
«Тетушка любимая умерла в день похорон своей сестры (второй моей тети). А вскоре и их брат родной (мой дядя) умер. Всех тетя забрала с собой. Вот не зря люди говорят, что, если второй покойник появляется сразу после смерти первого, то и третий обязательно будет!»
«Умер папин племянник. Через месяц папина сестра. На сороковой день умер мой папа, они с сестрой всю жизнь были вместе, жили через дорогу друг от друга, души в друг друге не чаяли. Сказать, что мы все были в полном опустошении, ничего не сказать, вот тебе трое из рода…»
Возьмём, к примеру, гроб. Казалось бы, обычный ящик, сколоченный плотником по меркам, иногда даже с припуском «на всякий случай». Но если гроб оказался больше, чем тело усопшего, если между досками и плечами остаётся пустота, которую можно заполнить ладонью… старухи кивают молча. Значит, место свободно. Значит, в течение девяти, а то и сорока дней, кто-то из родни может не удержаться и заполнить эту пустоту собой. И дело тут не в магии, если уж быть честными. Дело в символе. Пустое пространство всегда тянет к себе незавершённое. Как недописанное письмо, которое не даёт покоя. Как комната, в которой никто не живёт, но дверь в неё всё равно приоткрыта. Мы же существа привычки, в конце концов. И если глаз видит незаполненность, если сознание фиксирует «нехватку», оно начинает искать, чем её закрыть. Иногда находит. Иногда ошибается. А теперь представьте: тело ещё тёплое. Не окоченело. Лежит, будто спит. В народе говорят, если тело покойного долго не коченеет, то в течение года еще три покойника в Роду будет. И глаза… глаза не закрыты. Смотришь, а зрачок будто смотрит сквозь потолок, сквозь крышку, сквозь всё. Или рот у покойника открыт. Значит еще покойнику быть! И вот тут уже не до философии. Тут сердце сжимается, и разум шепчет: «Он ещё здесь». А он и правда здесь. Только не в том смысле, который мы привыкли понимать. Он — в памяти, в воздухе, в том самом напряжении, которое повисает над домом, как иней на стекле. Зеркала, между прочим, закрывают не от злых духов. Закрывают, чтобы не видеть отражения, которое может показаться живым, но которым уже никто не управляет. Чтобы не спутать своё лицо с тем, что должно остаться в прошлом. Чтобы не начать разговаривать с тенью, думая, что это собеседник. А свечи… свечи гаснут не от сквозняка. Они гаснут, когда дыхание, которое их поддерживает, становится слишком тихим. Когда кто-то рядом, не зная того, забирает у огня часть тепла. И если во сне покойный зовёт… Боже, сколько ночей я провела, слушая такие истории. «Он сказал: иди со мной. Я ответил: хорошо». И просыпаются уже в холодном поту, а иногда… иногда не просыпаются вовсе. Не потому, что зов был волшебным. А потому, что тот, кто его услышал, уже был готов уйти. Осталось лишь согласиться. И ведь смешно, если подумать: мы столько лет учились говорить «нет» соседям, коллегам, даже самим себе, а тут достаточно одного слова в полудрёме, чтобы всё рухнуло. Парадокс, да? Но жизнь, как известно, парадоксами и кормится. А когда с кладбища уходишь, назад не смотри! А уж если оглянулся, то «прощай» скажи. а еще если цветок с венка или букета выпал, быть новой смерти. В свежевырытую могилу нельзя спускаться, иначе можно накликать на себя смерть. И крышку от гроба в дом заносить нельзя. Кто зло сделать хочет и примету эту знает, специально крышку заносят. Надо строго следить и не допускать таких действий.
Истории из жизни
«Когда хоронили дедушку, гроб не могли опустить в могилу из-за выступа в земле. Гроб подняли и хотели сверху лопатой почистить, но крестник деда спрыгнул в могилу и оттуда уже стенки могилы подровнял. Бабки стали причитать, мол, нельзя: плохая примета. В итоге через месяц крестника деда сбивают на смерть».
«Сосед ухаживал за моей бабушкой, они уже оба были 60+. Внезапно он умирает, хороним его, стоим у гроба, и у него глаз открывается, и как нам всем показалось, на бабушку мою смотрит. И догадайтесь, кто умер следующий? Правильно, через 37 дней умирает во сне моя бабуля, причина смерти не установлена, просто во сне остановка сердца. На похоронах этого соседа я сама присутствовала, видела этот открытый глаз, ему повязку потом положили на глаза».
«Меня бабушка во сне звала с собой. Это было до ее сороковин. Я во сне отказалась с ней идти. На тридцатый день неожиданно умерла тетя (племянница бабушкина) от инфаркта. Нашла все-таки кого забрать с собой».
«У подруги хоронили бабушку. Соседки шептались, что не застыло тело. Ждите еще одного покойника. И сорока дней не прошло, как подругу нашу убили. 16 лет всего было. единственная дочка в семье».
«Моя бабушка (ей был 91 год) пришла с похорон соседки и всё сетовала, что как она без нее справляться будет. Та соседка ей помогала, в магазин ходила, по кухне хлопотала. И в ту же ночь бабушка умерла. Выходит, соседка пожалела старушку и прибрала ее».
«У соседки муж умер пока она лежала на сохранении. Через три дня (в день похорон) умерла его мать. Через месяц ушла его старшая сестра. Один дед остался. Он и встречал из роддома невестку с внуком».
«Мой папа разбился на машине ровно на сороковины деда. Когда были похороны дедушки с его гроба упал цветок. Папа его поднял, положил в карман и забыл выложить его на кладбище. В итоге принес домой. Бабушка так на папу ругалась, мол, нельзя ничего поднимать ни на похоронах, ни на кладбище. Плохая примета. Папа только отмахнулся и выбросил цветок. А на сороковой день дедушки разбился на машине».
«Когда крестную хоронили, у нее спала лента со лба. Ее муж поднял ленту и через месяц тоже умер».
«Бабушка за неделю до своей смерти заладила про гребешок для волос, который надо было забрать у соседки снизу. И чтобы та соседка ее подстригла и причесала. Но соседку так и не позвали. А через неделю после бабушки, та соседка тоже умерла, хотя была не старой женщиной. Следом еще умерла бабушкина сестра. Но ей даже не говорили про смерть бабушки, так как она была в плохом состоянии. Мы с родственниками решили, что бабушка забрала с собой сестру, чтобы та не мучилась».
«Тетя вычитала где-то, что, если у покойника рот открыт, то еще покойник будет. И на похоронах свекра, подвязала ему подбородок лентой. Через месяц умер брат родной свекра».
«На похоронах бабушки все её дети и внуки положили венки. Мы свой за полторы тысячи километров привезли. Семья деревенская, большая, венков много. На утро выпал снег- покров, пришли помянуть все вместе, белоснежно-белая могила в снегу, как в покрывале, а сверху именно от нашего венка ярко алая роза отпала. Моя мама в слезы, её все стали успокаивать, что просто совпадение. Но нет, следующим скоропостижно умер мой папа, бабушкин зять, они не были близки, отстраненно-уважительно относились друг к другу, его даже на похоронах не было и про розу мама ему не рассказывала».
«Прабабушка умерла, гроб дома стоял, и кто-то крышку домой затащил. Никто не понял откуда крышка дома взялась, сказали не к добру. И через месяц у бабушки рак легких нашли. Быстро умерла».
«Сначала внезапно умирает жена моего отца, у него на руках, на диване, оказалось рак. Забираю отца к себе, пытаюсь как-то привести в чувства. Он какое-то время держится, потом начинает ломиться домой со словами: «Ты не понимаешь! Она меня зовёт, она будет ждать меня дома». В итоге уезжает домой. И на сорокой день ее смерти мы его находим мертвого на том же диване, открылось кровотечение, язва…»
«На похоронах двоюродной бабушки заметили, что у нее руки «мягкие» (тело не окоченело). И сразу все стали шептаться, что, мол, примета плохая, значит кого-то с собой заберёт. Дочь ее рыдала и просила: «Мама, только никого с собой не бери!». На сороковой день неожиданно умерла лучшая подруга этой бабушки. Забрала все-таки… но не из родни».
«Бабушка у меня была не ходячая, в четырехкомнатной доме у нее была комната (на Кубани дом) и периодически ей помогала соседка, хотя они тихо друг друга ненавидели. Бабушка складывала деньги под матрас и все боялась, что умрет, и соседка деньги заберет. В итоге бабушка впала в диабетическую кому, и когда ее нашла соц. Работник уже дело было плохо, бабушку увезли в больницу, там она умерла. Денег, ясное дело, никаких на нашли. И соседка умерла еще 40 дней не было бабушке, хотя она не болела и моложе была на 15 лет. Бабушка забрала с собой».
Как не попасться?
Кто же попадает в эту зону, где воздух становится густым, а время тягучим, как мёд в банке? Мать, потерявшая ребёнка. Тут даже объяснять нечего. Природа материнского тела не принимает потерю. Оно ещё ждёт, ещё готовится кормить, ещё помнит вес на руках, ещё слышит плач, которого больше нет. И если душа не уходит, а зависает в этом ожидании, она тянет за собой того, кто не может отпустить. Пожилой вдовец, который сорок лет спал со своей половинкой на одной постели, а теперь лежит один, и простыня кажется чужой. Он не просто скорбит. Он теряет опору. И если кровать мёртвого не перевернуть, не проветрить, не дать ей «забыть» запах, она становится мостом. Тот, кто каждый день бегает на могилу, тоже рискует. Не потому, что земля опасна, а потому, что ритуал превращается в привязанность. Каждый цветок как шаг назад. Каждый вздох у надгробия как обещание, которое нельзя нарушить. А обещания, знаете ли, имеют свойство сбываться, даже если их давали в пустоту. И ведь самое парадоксальное, что эти люди не хотят умирать. Они просто не умеют жить без того, кого уже рядом нет. И смерть, в их случае, — не конец, а способ воссоединения. Страшный? Да. Понятный? Удивительно. Я однажды видела, как женщина разговаривала с фотографией мужа так, будто он сидел напротив и кивал в ответ. И это не было безумием. Это было отчаяние, одетое в привычку. И пока мы смеемся над «бабушкиными страшилками», мы забываем, что человек — существо, которое склеивается из мелочей. Из запаха кофе, из звука шагов, из того, как кто-то поправляет одеяло. И когда это исчезает, мир становится дырявым. А дырка имеет свойство затягивать.
«Если гроб оказался больше покойника. То в свободное пространство между ногами и стенкой гроба нужно положить бутылку водки для помина, чтобы откупиться».
Через две-три недели после похорон умирает ещё один. Инфаркт. Инсульт. «Случайно» поскользнулся на льду. «Внезапно» задохнулся во сне. Врачи разводят руками: стресс, возраст, скрытые патологии, ослабленный иммунитет. А соседи шепчут: «Утащил». И я, признаюсь, долгое время считала это удобной метафорой для горя. Пока не поняла, что метафора — это всего лишь правда, одетая в другую одежду. Ведь что такое инфаркт на фоне тоски? Это не просто сужение сосудов. Это сужение мира. Это момент, когда тело говорит: «Я больше не могу нести эту тяжесть». И оно сдаётся. Не потому, что покойник потянул за верёвку, а потому, что живущий сам отпустил руль. Бабки не врут, когда говорят про «утащил». Они просто видят то, что медицина пока не умеет измерять: энергию привязанности, силу невысказанного прощания, вес невыплаканных слёз. И если эта энергия не находит выхода, она ищет самый короткий путь — в землю. Не из злобы. Из отчаяния. Из той самой человеческой слабости, которую мы так боимся признать, но которая делает нас людьми. И ещё, знаете, меня всегда поражало, как быстро мы привыкаем называть «совпадением» то, что на самом деле является закономерностью. Человек не спит. Не ест. Думает только об одном. Тело слушается всё хуже. А потом… потом случается то, что случается. И мы говорим: «Несчастный случай». А народ говорит: «Забрал». И кто из них ближе к правде? Тот, кто измеряет пульс, или тот, кто чувствует дыхание? Вопрос, конечно, риторический. Но иногда риторика спасает больше жизней, чем инструкция.
Что же делать?
Что же делать, если чувствуешь, что зов становится громче, что сон не приносит отдыха, что комната будто наполняется присутствием, которого не должно быть?
• Первое — не устраивать тризну на десять дней. Не кормить скорбь, как капризного ребёнка, который, если его не остановить, съест весь стол и всё равно останется голодным. Поминки — это не марафон. Это точка. Провожание. А не жизнь в прошлом.
• Второе — не носить вещи покойного до сорока дней. Не потому, что они заражены, не потому что в них живёт «нечто», а потому, что ткань помнит тепло. А память тепла — это якорь. И если ты надеваешь свитер, в котором он ходил, ты не согреваешься. Ты погружаешься.
• Третий шаг — заказать молитву. Не обязательно в храме, не обязательно со свечами и ладаном. Достаточно тихого слова, сказанного в пустоту, но с полным осознанием: «Я отпускаю. Ты иди. Я остаюсь». Слова имеют вес. Они не испаряются. Они оседают в воздухе, как пыль после уборки. И если произнести их честно, они работают лучше любых оберегов.
• Бабушкин совет: если есть страх, что покойник кого-то из близких заберет, возьмите пшена, рассыпьте и скажите вслух: «Пока не соберешь, не приходи!»
• И, пожалуй, самое важное — занять голову работой. Не бегством, а делом. Потому что пустота в расписании становится пустотой в душе. А депрессия, между прочим, — это не болезнь. Это состояние, в котором человек перестаёт бороться за своё завтра. И если ты ложишься и лежишь, глядя в потолок, ты не отдыхаешь. Ты приглашаешь. Живые слишком хрупкие, чтобы выдерживать такое напряжение в одиночку. Им нужно опираться. На привычку, на рутину, на чашку чая в шесть утра, на звонок другу, на книгу, которую дочитываешь через силу, на прогулку, где ноги сами несут тебя мимо витрин, мимо людей, мимо жизни.
Доживи до сорок первого дня. Это не суеверие. Это инструкция по выживанию. Потому что после сорока дней граница становится чётче. Душа либо уходит, либо остаётся в памяти, но уже не тянет за собой. И тогда можно плакать. Сколько влезет. Без страха, без оглядки, без ощущения, что каждый вздох приближает к краю. Плакать не потому, что хочешь уйти. А потому, что всё ещё здесь. И это, поверьте, уже победа.
Знаете, я иногда думаю, что все эти приметы — не про страх перед смертью. Они про уважение к жизни. Про понимание того, что мы — не вечные, но и не беспомощные. Что между «ушёл» и «остался» есть пространство, которое нужно пройти осторожно, как по тонкому льду. Не торопясь. Не оглядываясь. Не цепляясь за края. И если покойник зовёт, не нужно бежать. Нужно кивнуть. Сказать: «Я помню. Я люблю. Но я ещё не готов». И закрыть дверь. Не на замок. А на осознание. Потому что жизнь, как бы ни больно было это признавать, продолжается не после смерти. Она продолжается вместо неё. И пока мы дышим, пока пьём кофе, пока спорим о пустяках, пока забываем выключить свет в коридоре, мы живы. А это, согласитесь, уже немало. И ещё, если позволите, добавлю одну вещь, которая, возможно, покажется вам странной, но я в неё верю: покойники не забирают. Они ждут. Пока мы сами не подойдём. Пока не скажем: «Пора». А пока мы молчим, пока работаем, пока смеемся над чужими шутками, пока роняем ключи в снег, пока любим, пока злимся, пока путаем право и лево на парковке, мы принадлежим себе. И это, пожалуй, самое ценное, что у нас есть. Так что берегите себя от собственной нежности к ушедшему, которая, если её не дозировать, превращается в петлю. Доживите до сорок первого дня. А потом живите. Как умеете. Как получается. Как хочется. Потому что мир, в конце концов, не заканчивается у кладбищенских ворот. Он просто меняет форму. И если вы ещё чувствуете вкус хлеба, если вас ещё раздражает погода, если вы ещё можете заплакать от музыки, которая не имеет к вашим потерям никакого отношения… значит, вы здесь. Значит, вас не забрали. Значит, вы сами выбрали остаться. И это, честное слово, стоит того, чтобы жить дальше. Даже если иногда хочется иначе. Даже если иногда кажется, что легче. А легко не значит правильно. А правильно, не значит легко. Но вы справитесь. Я в этом уверена. Потому что те, кто остаётся, всегда сильнее тех, кто уходит. Просто им об этом ещё не сказали. Скажите себе сами. Сегодня. Завтра. Послезавтра. Пока не поверите. Пока не станет легче. Пока не наступит тот самый день, когда можно будет выдохнуть. И заплакать. Не от горя. И это, как ни крути, уже немало.