Утром 16 мая 1985 года вышел Указ Президиума Верховного Совета СССР «Об усилении борьбы с пьянством и алкоголизмом, искоренении самогоноварения». С этого дня нарушение указа грозило штрафами, увольнением и уголовной статьей.
Третья попытка
Советская власть воевала с пьянством ещё с первых своих лет. Большевики поначалу вообще запретили производство алкоголя — в разгар гражданской войны было не до застолий. Потом одумались: деньги нужны были позарез, а водка давала их исправно.
В 1958 году была первая послевоенная кампания — вялая, быстро заглохшая. В 1972-м — вторая, породившая целый пласт народного фольклора и несколько горьких песен Высоцкого. Тоже ни к чему не привела.
К середине 1980-х положение стало действительно тревожным. Страна пила много — не потому что была злостной, а потому что так складывалась жизнь: серость быта, дефицит развлечений, неистребимая традиция «обмыть» любой повод. Потребление спиртного выросло за двадцать лет в четыре раза. Прогулы, травматизм на заводах, детская смертность — цифры ползли вверх. Экономика несла потери, которые уже не перекрывались доходами от продажи водки.
Идею новой кампании вынашивал ещё Андропов — жёсткий, системный человек, понимавший, что пьяная страна не может эффективно работать. Не успел. Его преемник Черненко занимал пост Генерального секретаря больше года и тоже ушёл. Когда в марте 1985-го кресло генсека занял Горбачёв, члены Политбюро Лигачёв и Соломенцев пришли к нему с готовым планом. И он согласился.
Девять дней, изменивших всё
7 мая 1985 года — постановление Совета министров. 16 мая — указ Президиума Верховного Совета с конкретными наказаниями. Между ними прошло всего девять дней, но именно второй документ дал кампании настоящие зубы.
Теперь за появление пьяным в общественном месте — штраф до ста рублей или пятнадцать суток ареста. Сто рублей — это была хорошая половина месячной зарплаты инженера. За самогоноварение на продажу — до двух лет тюрьмы. За пьянство на работе — увольнение. Партийного члена могли исключить из КПСС, что означало крах карьеры.
Магазины, торговавшие алкоголем, закрывались. Оставшиеся начинали работать в два часа дня. Из кинофильмов вырезали сцены застолий. «Иронию судьбы» убрали с новогоднего эфира — слишком много там выпивают. Из книг исчезло вино: герои Стругацких в новых изданиях вдруг начали поглощать кофе и соки там, где прежде пили пиво и глинтвейн. Лозунг «Трезвость — норма жизни» появился на почтовых марках. Пропаганда работала без выходных.
Банкеты по случаю защиты диссертаций запретили официально. Свадьбы предписывалось проводить безалкогольными. В столовых и ресторанах спиртное исчезло из меню.
Очередь как новый советский спорт
Народ отреагировал по-советски: приспособился. Но сначала — выстроился в очередь.
У немногих оставшихся винных магазинов хвосты начинали собираться с утра — за несколько часов до открытия. Люди занимали место, уходили по делам, возвращались, скандалили из-за очерёдности.
В Москве появился свой неофициальный сигнал: в одиннадцать утра из часов Театра кукол имени Образцова выезжал механический волк — и те, кто знал, сразу понимали: пора занимать очередь к ближайшему магазину, который откроется через три часа.
Очереди были злые. В них давились, ругались, иногда доходило до драки. Женщины возмущались, что мужья стоят в этих хвостах часами, вместо того чтобы заниматься делом. Мужья возражали, что выбора нет.
Таксисты превратились в ключевых игроков теневого рынка. Они знали, где и что достать, работали в любое время суток и брали вдвое-втрое дороже магазинной цены. Никто особо не торговался: альтернатив было немного. Квартиры, где продавали спиртное из-под полы, — «чипки», как их называли в народе, — знали все, кому это было нужно.
Адреса передавались шёпотом, как явки подпольщиков.
В ресторанах изобрели изящный выход: водку разливали в чайники, и посетители культурно пили «чай» из стаканов. Официанты делали вид, что не замечают. Иногда не замечали и проверяющие — особенно если их тоже угощали.
Самогонная республика
Пока государство закрывало магазины, по всей стране раскочегаривались самодельные аппараты. Самогоноварение в СССР существовало всегда, но в 1985–1987 годах оно стало поистине народным промыслом. Аппараты собирали из того, что было под рукой: кастрюль, медицинских трубок, старых бидонов. Рецепты передавали соседям через забор, обсуждали на лавочках, записывали в тетрадки.
Косвенным индикатором стал сахар. Его продажи за два года выросли почти на двадцать процентов — притом что ничего особенного с кулинарными пристрастиями граждан не происходило. Подсчитать несложно: лишние полтора миллиона тонн ушли в брагу.
Из браги получили, по разным оценкам, от 140 до 150 миллионов декалитров самогона — больше, чем государство продавало водки в иные годы.
Но параллельно шло кое-что страшнее. Те, у кого не было ни денег на переплату, ни знакомств, ни умения гнать самогон, тянулись к суррогатам. Аптечные полки опустели: одеколон, тройной лосьон, настойка боярышника сметались подчистую. Народ пил политуру и тормозную жидкость. Десятки тысяч человек отравились насмерть.
Политура—спиртовой раствор смол и лаков, использующийся для обработки мебели и дерева.
Как рубили историю
Самым болезненным символом кампании стали виноградники. По всей стране — от Молдавии до Крыма, от Грузии до Краснодарского края — бригады с бензопилами и бульдозерами шли по виноградным плантациям. Чиновники на местах соревновались в исполнительности: план по уничтожению рапортовали с опережением.
В Молдавии лишились почти сорока процентов виноградников — восемьдесят тысяч гектаров. На Украине — шестьдесят тысяч. В России площади виноградников за пять лет сократились с двухсот до ста шестидесяти восьми тысяч гектаров. Под угрозой оказалась «Массандра» — крымское винодельческое хозяйство с коллекцией, которой не было равных на всём постсоветском пространстве. Говорят, её спасло лишь то, что некоторые бутылки в погребах были заложены ещё при Александре III.
Трагедия произошла и в науке. Директор крымского института виноделия «Магарач», профессор Павел Голодрига, десятилетиями выводивший новые сорта винограда, наблюдал, как его работа уничтожается по бумажной разнарядке. В 1986 ушел из жизни по собственной воле. По основной версии учёный не смог смириться с уничтожением крымских виноградников.
Что осталось в итоге
У кампании были и настоящие результаты. Рождаемость выросла — в 1986–1987 годах в год рождалось на полмиллиона детей больше, чем в среднем за предшествующие три десятилетия. Продолжительность жизни мужчин прибавила почти три года и достигла исторического максимума. Число несчастных случаев на производстве упало. Это были реальные жизни реальных людей.
Но экономику кампания подкосила серьёзно. Алкогольные поступления в бюджет рухнули примерно с шестидесяти миллиардов рублей до тридцати пяти. Дефицит казны, которого в послевоенные годы фактически не существовало, стал хроническим уже к 1986 году. Дыру затыкали эмиссией — печатали деньги, раскручивая инфляцию, которая к концу десятилетия станет одной из примет распадающейся страны.
Активная фаза кампании сошла на нет к 1988 году. Без объявлений — просто ограничения стали соблюдаться всё мягче, потом их отменили вовсе. В народе это назвали концом «двенадцатой пятилетки» — по аналогии с плановой, только вместо стали и угля считали годы без нормального вина на столе.
Сорок лет спустя эта история выглядит почти притчей. Государство хотело одного — получило другое. Хотело трезвости — получило самогонные аппараты в каждом третьем гараже. Хотело порядка — получило очереди с шести утра и чайники с водкой в ресторанах. Хотело пополнить казну здоровым трудом — потеряло десятки миллиардов на сокращении продаж.
Люди оказались изобретательнее любого указа. Так было всегда. Наверное, так будет и впредь.
А вы помните эти годы? Расскажите в комментариях — как это было в вашем городе, в вашей семье.