Южная пустошь начиналась там, где заканчивались деревья и здравый смысл. Местные дальнобойщики ласково называли этот участок трассы «Сковородой». Триста километров растрескавшегося асфальта, проложенного сквозь выжженную солнцем степь, которая плавно переходила в безжизненную солончаковую пустыню. Здесь не было ни заправок, ни придорожных кафе, ни сотовой связи. Только дрожащее марево над дорогой и беспощадное, выжигающее сетчатку солнце.
В кабине тяжелого тягача «Вольво», груженного двадцатью тоннами металлопроката, работающий на пределе кондиционер едва справлялся с жарой. За рулем сидел Матвей — ветеран трассы. Ему было далеко за пятьдесят. Лицо Матвея, испещренное глубокими морщинами, напоминало ту самую высохшую землю, по которой они сейчас ехали. Выцветшие, водянисто-голубые глаза смотрели на дорогу с привычной обреченностью. Руки с въевшейся в поры мазутной чернотой уверенно сжимали руль. Он носил старую выцветшую бандану, чтобы пот не заливал глаза, и жевал незажженную спичку. Матвей был человеком сложным, закрытым. У него была семья, дом в пригороде, но ради их благополучия ему приходилось идти на сделки с совестью: махинации с накладными, левый груз, слив солярки. Он врал диспетчерам, врал жене о том, где ночует, врал самому себе, что скоро с этим покончит.
На пассажирском сидении, закинув ноги на приборную панель, дремал Игнат. Ему было двадцать два. Свежий, как огурец, с модной стрижкой, которую он умудрялся поддерживать в порядке даже в рейсах. Игнат был полным антиподом Матвея: болтливый, амбициозный, поверхностный. Жизнь для него была игрой, а слова — лишь инструментом. Он легко раздавал обещания девушкам, которых никогда не собирался выполнять, врал друзьям о своих заработках и с ловкостью карточного шулера выдумывал оправдания перед начальством за опоздания.
— Убери копыта с пластика, — прохрипел Матвей, не отрывая взгляда от дороги. — Поцарапаешь.
Игнат нехотя опустил ноги и сладко потянулся, хрустнув суставами.
— Да ладно тебе, Михалыч, че ты такой напряженный? Едем и едем. Музыку бы включить, а то тишина эта мертвая по мозгам бьет.
— Здесь радио не ловит. А флешку твою с этим долбежным рэпом я в окно выкину, если еще раз включишь, — спокойно ответил Матвей. — Смотри лучше за температурой двигателя. Мы в самое пекло въезжаем. Тридцать семь градусов за бортом, а на асфальте все пятьдесят.
Игнат усмехнулся и посмотрел в окно. Пейзаж не менялся уже три часа.
— Слушай, Михалыч, а правду говорят про этот участок? Меня пацаны на базе пугали какой-то бабой в белом. Мол, тут аномалия какая-то.
Матвей перестал жевать спичку. Его челюсти сжались.
— Меньше слушай трепачей, — сухо отрезал он, но в голосе скользнуло нехарактерное для него напряжение.
— Нет, ну серьезно! — Игнат оживился, почуяв интересную тему. — Говорят, если сломаться здесь ровно в полдень и выйти из кабины, то можно увидеть бабу, которая танцует прямо в воздухе. В этом, как его… в мареве от асфальта. И типа те, кто ее увидит, трогаются умом.
— Не умом они трогаются, — процедил Матвей, бросив быстрый взгляд на электронные часы на панели. 11:32. — Ты бы поменьше языком молол. Легенда это старая. Про Полуденницу. Говорят, она хранительница этой пустоши. И является только тем, кто остановится по своей воле или станет чинить машину ровно в двенадцать, когда солнце в зените и тени исчезают.
— И что она делает? Убивает? Съедает душу? — рассмеялся молодой дальнобойщик.
— Хуже, — Матвей тяжело вздохнул. — Она забирает у человека способность лгать. Навсегда.
Игнат залился громким, искренним смехом.
— Ой, не могу! Михалыч, ну ты даешь! Забирает способность лгать? Да это ж бред! Как сыворотка правды, что ли? И что тут страшного? Подумаешь, нельзя врать. Я вот всегда правду говорю!
— Ты сегодня утром Наташке своей звонил, говорил, что всю ночь грузился, а сам в Самаре в баре до утра сидел. Это правда твоя? — без эмоций спросил старик.
Игнат отмахнулся.
— Это не ложь, это спасение нервной системы. Ложь во благо, Михалыч! И вообще, сказки это всё для салаг.
Матвей промолчал. Часы показывали 11:45. Солнце висело прямо над головой, заливая мир безжалостным, слепящим светом. Небо потеряло голубизну, став выбеленно-желтым. Асфальт впереди струился, словно река. В кабине стало душно, кондиционер начал сдавать позиции.
Вдруг раздался оглушительный хлопок, от которого заложило уши. Тягач резко вильнул вправо. Матвей вцепился в руль, напрягая все мышцы, чтобы удержать многотонную махину на дороге. Машину затрясло, раздался скрежет металла об асфальт. С трудом вырулив на обочину, подняв тучи едкой светлой пыли, Матвей остановил «Вольво».
— Твою мать! — выкрикнул Игнат, вжимаясь в кресло. — Что это было?
— Правое переднее рвануло, — мрачно констатировал Матвей. Он посмотрел на часы. 11:51.
Оба сидели в относительной прохладе кабины, тяжело дыша. Вокруг расстилалась абсолютная, гнетущая тишина, нарушаемая лишь шипением остывающего, разогретого до предела металла.
— Ну, чего сидим? — Игнат потянулся к ручке двери. — Надо выходить, домкрат доставать. Запаска есть, за час управимся. А то я диспетчеру обещал к вечеру на выгрузку успеть.
— Стой! — Матвей резко схватил парня за руку. Его хватка была железной. — Никуда мы сейчас не пойдем.
— В смысле? Михалыч, ты перегрелся?
— Выйдем через полчаса. Сейчас нельзя. Полдень скоро.
Игнат уставился на напарника с недоумением, смешанным с раздражением.
— Ты серьезно веришь в эту чушь про танцующую бабу?! Михалыч, у нас сроки горят! Если мы задержимся, с нас штраф спишут. Я на этот рейс подписался, чтобы кредит закрыть!
— Мы подождем, — отрезал Матвей, но его голос предательски дрогнул.
— Да иди ты к черту со своими сказками! — Игнат вырвал руку, открыл дверь и спрыгнул на землю.
Жар ударил в лицо, как из открытой духовки. Воздух был плотным, обжигающим легкие. Пахло плавящимся битумом и жженой резиной. Игнат выругался и пошел к инструментальному ящику.
Матвей с отчаянием посмотрел на часы. 11:58. Он не мог бросить мальчишку одного, это было против негласного кодекса дальнобойщиков. Чертыхнувшись, старик открыл свою дверь и спустился на пыльную обочину.
Солнце стояло ровно в зените. У машины не было тени — она пряталась строго под днищем. Тишина стала абсолютной, липкой. Не было слышно даже пения цикад или ветра. Мир словно замер, поставленный на паузу. Игнат возился у правого колеса, пытаясь подвести тяжелый гидравлический домкрат.
— Жарко, пипец… — пробормотал парень, утирая пот со лба. И вдруг он замер.
Матвей тоже это почувствовал. Волоски на руках встали дыбом. Воздух вокруг них задрожал не так, как обычно от жары. Это была мелкая, ритмичная вибрация, проникающая под кожу. Свет стал настолько ярким, что цвета исчезли — всё стало ослепительно белым, словно пересвеченная фотография.
— Михалыч… — голос Игната был тонким, как у ребенка. Он с ужасом смотрел на дорогу впереди.
Матвей медленно перевел взгляд. Там, в метрах тридцати от них, прямо на раскаленном асфальте, из струящегося марева соткался силуэт. Это была женщина. Высокая, нечеловечески грациозная. На ней было платье, сотканное из слепящего света и белой пыли. Ткань, которой не существовало, развевалась без ветра. Женщина танцевала. Ее движения были плавными, гипнотическими, она кружилась в абсолютной беззвучности, но каждый ее шаг отдавался глухим ударом в висках мужчин.
Она приближалась. Матвей хотел крикнуть, велеть Игнату закрыть глаза, но язык прилип к гортани. Тело парализовало. Они могли только смотреть.
Ее лицо было сокрыто белой пеленой, но сквозь нее пронзительно горели глаза — как два осколка стылого льда в самом сердце ядерного пламени. Она остановилась в двух шагах от них.
Воздух вокруг нее пах озоном и старостью. Женщина протянула ледяные, полупрозрачные руки. Одну она положила на грудь оцепеневшего Матвея, вторую — на лоб Игнату.
В их головах раздался шепот, похожий на шорох сухой травы:
«Тень скрывает гниль. Свет выжигает укрытия. Отныне истина станет вашей единственной пищей, а ложь обернется пеплом на губах. Идите пустыми, идите чистыми».
Ослепительная вспышка света взорвалась перед глазами, и Матвей потерял сознание.
Он очнулся в кабине. Чувствовал себя так, словно по нему проехал каток. Рядом бормотал и тряс головой Игнат. Двигатель работал, кондиционер гнал холодный воздух. На часах было 16:30.
Матвей резко сел и посмотрел в окно зеркала. Машина стояла на том же месте. Он выглянул наружу — правое колесо было заменено, домкрат убран в ящик. Но ни он, ни Игнат не помнили, как они это сделали.
— Что… что это было, Михалыч? — Игнат был бледен как полотно, его губы тряслись. — Солнечный удар? Галлюцинация? Скажи мне, что мы просто словили тепловой удар!
Матвей тяжело сглотнул, чувствуя сухость в горле. Он посмотрел на свои руки — на груди, под рубашкой, осталось ощущение ледяного ожога.
— Заводи. Поехали, — хрипло скомандовал старик.
До ближайшего населенного пункта, где была стоянка, мотель и связь, они добирались еще три часа в гробовом молчании. Каждый боялся произнести хоть слово вслух, осмысливая тот сюрреалистичный кошмар, что произошел на трассе.
Вечером они остановились у обшарпанного придорожного кафе «Оазис». Заглушив мотор, Игнат первым выскочил из кабины. На его телефон, наконец поймавший сеть, посыпались десятки сообщений о пропущенных звонках.
Они сели за липкий столик в углу кафе. Заказали дешевый кофе и солянку. Игнат нервно крутил телефон в руках.
— Звонят с базы. Шеф рвет и мечет, мы опоздали на выгрузку, — Игнат попытался улыбнуться своей привычной нагловатой улыбкой. — Ладно, сейчас скажу ему, что мы на аварии простояли, помогали перевернутой фуре, чтобы штраф не повесил. Я умею плести.
Игнат набрал номер начальника транспортной компании и прижал телефон к уху.
— Алло, Виктор Петрович! Да, это Игнат. Извините, что без связи…
Матвей смотрел на напарника с растущим чувством тревоги. Игнат набрал в грудь воздух, чтобы выдать заранее заготовленную красивую ложь.
— Мы задержались, потому что… — Игнат открыл рот, но слова застряли. Его глаза расширились. Лицо покраснело, вены на шее вздулись. Он схватился за горло свободной рукой, словно невидимая рука сжала его кадык.
Он хотел сказать «помогали перевернутой фуре», но изо рта вырывался лишь сиплый хрип. Его затошнило, в глазах брызнули слезы от невыносимой, жгучей боли в груди.
— По… потому что у нас лопнуло колесо из-за моей халатности, я не проверил давление утром, а потом мы проспали в кабине несколько часов, — вдруг громко и четко выпалил Игнат. Боль мгновенно отступила.
На другом конце провода повисла тяжелая пауза, после чего раздался поток отборного мата. Игнату объявили о громадном штрафе и пригрозили увольнением.
Парень положил телефон на стол дрожащими руками. Он с ужасом посмотрел на Матвея.
— Я… я не мог. Оно как будто жгло меня изнутри. Рот наполнился вкусом пепла, я чуть не задохнулся, пока не сказал правду.
В этот момент телефон Игната зазвонил снова. На экране высветилось «Наташка Любимая».
— Не бери трубку, — глухо сказал Матвей, осознавая весь масштаб катастрофы. Легенда не лгала.
Но Игнат машинально нажал на кнопку принятия вызова.
— Игнатик, привет! Ты где пропал? — раздался капризный женский голос из динамика. — Ты же обещал мне сегодня перевести деньги на сумочку, забыл? Ты меня вообще любишь?
Игнат попытался выдавить из себя дежурное «конечно люблю, малыш, зарплату задержали».
Но спазм ударил его с удвоенной силой. Он согнулся пополам, хватая ртом воздух, словно выброшенная на берег рыба. Его лицо исказила гримаса неподдельного страдания. Боль разрывала ребра.
— Нет! — выкрикнул он в трубку, глотая слезы боли. — Я не люблю тебя! Я использую тебя, потому что мне удобно спать с тобой, когда я бываю в городе! А денег я не перевел, потому что проиграл их на ставках на прошлой неделе и мне плевать на твою сумочку!
Тишина на том конце трубки была оглушительной. Затем раздался звук сброшенного вызова. Игнат разрыдался, уронив голову на липкий стол. Всего за пять минут его жизнь, выстроенная на удобном вранье и приукрашиваниях, начала рушиться как карточный домик.
Матвей смотрел на него с тяжелым сочувствием. Он достал свой старый кнопочный телефон. Ему нужно было позвонить жене. Она должна была встречать его завтра утром. И он обещал привезти недостающую сумму на ремонт крыши их дома — сумму, которую он давно потратил на карточные долги, намереваясь достать левак в этом рейсе, но не вышло.
Руки старика дрожали. Он набрал номер. Трубку сняли почти сразу.
— Матвей? Ты где? Все в порядке? — голос жены, уставшей, надежной женщины, с которой он прожил тридцать лет, резанул по сердцу.
Матвей прикрыл глаза. Он попытался сказать: «Все хорошо, Валя, еду. Деньги везу».
Но как только первая фальшивая мысль сформировалась в мозгу, горло сдавило железным обручем. Во рту появился мерзкий привкус золы и гниющей земли. Сердце забилось спотыкаясь, легкие отказались принимать кислород. Матвею показалось, что он умирает. Единственный способ дышать — это впустить свет в свои тайны.
— Валя… — прохрипел Матвей, по его морщинистой щеке покатилась одинокая слеза. — Я не привезу деньги. Я их проиграл. Я игроман, Валя, уже пять лет. Мы не сделаем крышу. И я… я изменял тебе три года назад в Рязани. Прости меня.
Он услышал тихий всхлип, звон упавшей посуды и гудки. Матвей положил телефон на стол рядом с аппаратом Игната.
Два дальнобойщика сидели в пустом кафе, окруженные безмолвной южной ночью. У них не осталось работы, семей и утешительных иллюзий. Женщина в белом забрала их щиты, сорвала маски, оставив их голыми наедине с суровой, безжалостной истиной.
— Что мы теперь будем делать, Михалыч? — тихо спросил Игнат, вытирая лицо салфеткой.
Матвей посмотрел в окно, туда, где во тьме лежала Южная пустошь.
— Одно я знаю точно, пацан, — ответил старик, впервые в жизни чувствуя странную, пугающую, но великую свободу. — Мы больше никогда не заблудимся во тьме.
Прочитал, понравилось? Поставь пожалуйста лайк💝