О пении, которому почти тысяча лет
Должна сразу признаться: вопрос этот непростой! Знаменное пение — это такая глубокая старина, такая древность, что у нас с вами для неё, пожалуй, и привычных слов-то не сразу найдётся. Но раз уж вы спрашиваете — значит, хотите разобраться. А раз хотите разобраться — значит, и разберёмся.
Давайте начнём вот с чего. Вспомните, русскую народную песню — протяжную, широкую, душевную «Берёзыньку», «Журавля». Эти песни складывал народ — складывал столетиями, передавая из уст в уста, из поколения в поколение. Они — живая вода нашей музыки.
Но ведь была у наших предков и другая музыка. Музыка, которая звучала каждый день, утром и вечером, в каждом городе и в каждой деревне — звучала в храмах. И называлась она знаменным пением.
Откуда взялось такое странное название?
Слово «знаменное» происходит от старинного русского слова «знамя». Только не подумайте, что речь о флаге! В древности «знамя» означало просто «знак». А почему «знак»? Да потому, что наши предки ещё не знали тех нот, которыми мы с вами привыкли записывать музыку — круглых нотных головок на пяти линеечках. У них для записи мелодий были особые значки, которые ставились прямо над словами молитвы. И каждый такой значок назывался «знаменем», или ещё — «крюком». Отсюда и второе имя этого пения — крюковое.
А какие у этих знаков были названия — вы только послушайте! «Палка», «стопица», «голубчик», «змейца», «стрела громная», «кулизма»… Правда, поэтично? Каждый такой значок певчий должен был выучить наизусть, потому что он обозначал не одну ноту, а целый мелодический оборот, целое движение голоса. Чтобы стать настоящим распевщиком, человек учился долгие-долгие годы.
А как же оно пришло на Русь?
Когда в конце десятого века Русь приняла христианство из Византии, вместе с верой к нам пришли и церковные напевы — византийские, греческие. Но русские певчие — а народ наш всегда был музыкально одарён — не стали копировать чужое слепо. Произошло удивительное: византийское семя упало в русскую почву, и из него вырос свой, особенный цветок. Век за веком греческие мелодии преображались — в них входил дух русской протяжной песни, широта наших полей, северная сдержанность. И к пятнадцатому-шестнадцатому веку знаменный распев стал уже совершенно своим, русским — таким, какого нигде больше в мире не было.
Видите, как интересно? Корни — оттуда, из Византии. А дерево выросло наше.
А как же оно звучит?
Если когда-нибудь вам удастся услышать настоящее знаменное пение — а услышать его сегодня можно в записях, — то вы, наверное, поразитесь сразу двум вещам.
Первое — оно одноголосное. Все певчие поют одну и ту же мелодию вместе, в один голос. Никаких аккордов, никакой гармонии. И это, представьте себе, не от бедности! Это от особого понимания. Будто не отдельные голоса поют, а один общий голос — собранный из многих. Получается удивительное единство, какая-то соборность звучания. Лишь много позже, в шестнадцатом-семнадцатом веках, появились у этого пения и многоголосные родичи — путевой распев, демественный, строчное пение. Но самое сердцевинное, самое древнее знаменное пение — оно в один голос.
Второе — оно течёт совсем не так, как привычная нам музыка. Никакого танцевального ритма, никаких ярких эмоциональных всплесков. Мелодия движется плавно, мягко, ступенька за ступенькой, словно неторопливая широкая река. И вот ещё что важно: здесь нет «куплета и припева», нет таких повторяющихся мотивчиков, которые легко напеть, выйдя из храма. Каждый распев следует за словом молитвы, и музыка как бы прозрачна — она не заслоняет смысла, а помогает ему дойти до сердца.
А кто же сочинял эту музыку?
И вот, пожалуй, самое поразительное. Композитора, в нашем с вами понимании, у этих распевов нет. Их складывали — точнее, «выпевали» — безымянные мастера-распевщики, и складывали на протяжении многих столетий. Кое-какие имена до нас всё-таки дошли — был, например, в шестнадцатом веке замечательный мастер Фёдор Крестьянин, был Иван Нос, был Маркелл Безбородый. Но в большинстве своём творцы знаменного распева так и остались безымянными. Эта музыка — соборная, народная, в самом высоком смысле слова.
И — это очень важно понять — она не для концерта. Она никогда не задумывалась как искусство для слушания со стороны. Это была молитва, пропетая особым образом, потому что слово, произнесённое нараспев, проникает в сердце глубже, чем слово сказанное.
Что было потом?
К концу семнадцатого века случилась большая перемена. С Запада, через Польшу и Украину, в русскую церковь стало проникать многоголосное партесное пение — пышное, концертное, на европейский лад. И знаменный распев стал отступать. Его перестали понимать, многие древние рукописи позабылись. К девятнадцатому веку он жил уже, в сущности, только у старообрядцев, которые сохранили древние традиции в чистоте.
Но вот что замечательно: русские композиторы — настоящие, большие — всегда чувствовали в знаменном распеве какой-то могучий, неиссякаемый источник.
Наверное вы знаете, что Чайковский брал народные песни и они превращались у него в финалы больших симфоний? Так вот, точно так же великие наши композиторы припадали и к знаменному распеву. Михаил Иванович Глинка вслушивался в него. Николай Андреевич Римский-Корсаков использовал его интонации. Пётр Ильич Чайковский написал на его темы «Литургию» и «Всенощную». А Сергей Васильевич Рахманинов в своей «Всенощной» опёрся на знаменные напевы — и получилось одно из величайших произведений русской музыки двадцатого века. Чудесное цветение из древнего скромного ростка — совсем как с той самой «Берёзынькой» у Чайковского! Советские композиторы (Георгий Свиридов, Валерий Гаврилин) так или иначе припадали к этому древнему ключу.
Так что же это всё-таки такое?
Знаменное пение — не пыльная музейная редкость, не что-то отдалённое и нам ненужное. Это живая подземная река русской музыки. Она течёт под всем, что было написано позже, и питает корни. Понять русскую музыку, не зная о знаменном распеве, — всё равно что любоваться большим деревом и не догадываться, что у него есть корни, уходящие в глубокую землю.
Послушайте его при случае — пусть даже в записи. Особенно хорошо слушать в тишине, не спеша. С первого раза, может быть, покажется однообразным, непривычным. Но если посидеть с этой музыкой подольше, что-то начнёт открываться — какой-то покой, какая-то сосредоточенность, какая-то крепость духа, которой так не хватает нашей с вами шумной жизни. И вы услышите в этих напевах голос наших далёких предков — тех, кто создавал Русь.