Если мужской костюм помора был манифестом профессии и международных связей, то женский — сложнейшей системой знаков, которую сегодня можно читать как захватывающий детектив. Каждая деталь, от покроя рубахи до способа завязывания платка, сообщала окружающим: кто перед вами — девушка на выданье, молодуха до рождения первенца, почтенная вдова или староверка, посвятившая себя Богу. И эта система работала безотказно вплоть до середины XX века, а кое-где — и дольше.
«Рукава» и «стан»
Начнём с самого интимного и скрытого от глаз. Поморская женская рубаха конструктивно делилась на две части, которые даже назывались по-разному. Нижняя, от бёдер до подола, — «стан». Верхняя, с рукавами и грудью, — «рукава» (на Карельском берегу — «сорочка», на Кандалакшском — «приплёчок», на Терском — «нагрудник»). И это не случайная прихоть, а гениальная экономия. Стан, спрятанный под сарафаном, изнашивался медленно. А вот верхняя часть с пышными рукавами, которую видели все, требовала и более дорогой ткани, и более частой замены. Поэтому один стан мог обслужить несколько сменных «рукавов».
Самые архаичные рубахи, так называемые долгорукавки, имели рукава длиной до 100–120 сантиметров — они спускались далеко за кисть. В обычной жизни их, вероятно, подвязывали или закатывали. Но в особых случаях — во время свадебных обрядов, причитаний — эти рукава играли важнейшую ритуальную роль. Ими невеста утирала слёзы, не касаясь лица голой рукой (вспомним, что касание голой рукой могло сулить бедность, «оголить»). Исследователи полагают, что уже в конце XIX века долгорукавки перестали шить новые и лишь донашивали старые. Но староверческая среда, с её упрямой верностью «досюльному», сохранила этот архаичный крой вплоть до 1920-х годов: в коллекции музея «Кижи» есть такая рубаха, сшитая О. Д. Корельской из села Нюхча приблизительно в 1920 году.
Позднее, во второй половине XIX века, широко распространились рубахи с «польскими» (короткими и широкими) рукавами до локтя — в отличие от «русских» долгорукавок. Их нижний край украшался пришитым кружевом и ажурной вышивкой, а на уровне локтя рукав собирался на вздержку и подвязывался лентой.
И вот здесь — первая магическая деталь, о которой почти не говорят. По подолу стана, на той части рубахи, которую никогда не показывали, вышивали сложнейшие орнаменты. Древние «досюльные» узоры: загадочные женские фигуры с ромбовидными головами, раскинутыми руками-завитками и выпуклым чревом — так называемые «рожаницы», покровительницы плодородия. Их дополняли ромбы с крючками, квадраты с семенами, небесные светила и птицы. Весь этот пантеон, спрятанный под сарафаном, работал как оберег, обращённый не к людям, а к силам иного порядка. Никто не видел эту вышивку, но все знали, что она там есть.
«Борок» и «тычка»
Верх рубахи украшался ещё одной замечательной деталью — «борком». Это присборенная лента с кружевом, которая пришивалась по краю ворота. Само слово, вероятно, происходит от «обрать» — убрать, украсить, или «собрать» — присборить. Изготовлением борков занимались только девушки. Они крахмалили рукава, собирали борочки и ждали Святок, «как Христа». Борок был не просто декором, а своеобразным паспортом мастерицы: качество сборок, сочетание цветов ленты и кружева говорили о её вкусе и рукодельных навыках. «Ленту длинную берут и сборочками собирут вокруг ворота сорочки», — вспоминали поморки. Если у кого-то в деревне появлялась швейная машинка, к ней выстраивалась очередь: «борочек надо сделать», и шли прострочить несколько строчек борка.
А самая неуловимая деталь головного убора — «тычка», или «тычок». Это туго свёрнутый в виде брусочка кусочек бумаги или ткани, который вставлялся изнутри повойника надо лбом. За счёт неё верх повойника получал характерное треугольное, острое завершение. Такой повойник называли «угловым». Те, что без тычки — «прямыми» или «круглыми». Смысл этого конструктивного элемента сегодня до конца не ясен. Возможно, «угловой» повойник отсылал к какой-то древней символике, а может — был чисто эстетическим приёмом, визуально вытягивавшим силуэт.
Сарафан как символ веры
Сарафан в Поморье был не просто одеждой, а маркером религиозной идентичности. Самый архаичный тип — косоклинный «костыч» — с его глухой спинкой, переходящей в лямки, с клиньями по бокам, с декоративной или реальной застёжкой на множество литых оловянных или серебряных пуговиц — к концу XIX века стал отличительной чертой староверок. Причём новых костычей уже почти не шили, а донашивали старые. Чем больше пуговиц было на костыче, тем красивее он считался. Праздничные пуговицы золотились и имели сверху узор «решёточкой», а повседневные были попроще.
В мастерских Даниловского монастыря на Выге такие пуговицы отливали из серебра и меди наряду с нательными крестами и другой утварью. Костыч был не просто одеждой — он был манифестом. Старушечьи костычи шились из тканей тёмных цветов: коричневых, тёмно-зелёных, синих, чёрных. Девичьи — голубые, розовые, бордовые. А для праздничных молений существовали особые «выездные» костычи из тонкой шерсти («гарусники») или шёлка с муаровым отливом («шелковники», «матерьи»).
Женщины не из старообрядческой среды носили «круглые» прямые сарафаны. И здесь — поразительная особенность, не замеченная многими исследователями. У поморских прямых сарафанов спинка выкраивалась вместе с лямками и была значительно крупнее, чем у аналогичных сарафанов русских Заонежья и Пудожья. Она сохраняла ту же форму, что и на архаичных костычах. Даже перейдя на «модный» крой, поморки подсознательно воспроизводили древний силуэт.
И ещё одна деталь, отличавшая поморские сарафаны: у них не было «грудины» — удлинённого кверху переднего полотнища, характерного для Заонежья. Поморский сарафан шился из полотнищ одинаковой длины, как юбка на лямках.
Сарафан за триста рублей
О том, насколько серьёзно относились к своему наряду поморские женщины, свидетельствует запись путешественника К. Случевского, посетившего Кемское Поморье в 1880-х годах. Он писал: «Из прибылей от всех этих сельдей, семги (…) женское население Сумского Посада снаряжает свои роскошные одеяния. Говорят, не редкость, что сумлянка к Рождеству изготовляет себе наряд в 300 рублей стоимостью». Чтобы понять масштаб: 300 рублей в конце XIX века — это стоимость хорошей коровы или нескольких лошадей. А здесь речь шла о праздничном комплекте одежды.
И сумлянки были не одиноки. Путешественники XIX века единодушно отмечали поразительную яркость и богатство поморского женского костюма. «Наряжаться любят не только жены и дочери хозяев, но и простых работников — «покручников», — писал С. В. Максимов. — Яркость цветов действительно поразительна; как и во многих местах севера, местный жемчуг составляет одно из любимейших украшений; шелков и золотой ткани тоже очень много».
Самые нарядные сарафаны назывались «матерьи» — от слова «матерья», которым поморы обозначали привозную шёлковую ткань с переливами, «с морямы». «В котором мама венчалась — сарафан шелковый, с морямы; светло-лиловый, звали матерья», — вспоминали информаторы ещё в конце XX века. Это слово звучит и в поморских песнях: «Я по осени приеду подарочек привезу… Из Архангельска матерью семишелковую…»
По большим праздникам девушки и молодицы переодевались не менее трёх раз: утром — самые дорогие шёлковые и кашемировые сарафаны, днём — «тканники» (шерстяные), к вечеру — ситцевые или сатиновые.
Три аршина лент и «кустышки»
Отдельный роман — это головной убор. Девичья повязка оставляла макушку открытой: коса была символом девичества, и её следовало показывать. В торжественных случаях невеста и вовсе распускала волосы по плечам. К косе, не вплетая, прикреплялись широкие яркие ленты длиной «аршина три» (более двух метров). Вокруг головы обвивалась шёлковая косынка, сложенная лентой, поверх которой крепились «жемчужные нитки» — несколько рядов снизанного речного жемчуга. В Колежме, чтобы это украшение «ловчее сидело», под него подкладывали свёрнутую треугольником плотную бумагу.
После венчания, во время которого невеста стояла с распущенными волосами, её волосы делили прямым пробором на две части, туго заплетали в две косы, связывали их концы и оборачивали вокруг головы. А затем надевали повойник — головной убор замужней женщины. Отныне никто, кроме мужа, не должен был видеть её волос. В староверческой среде этот обычай соблюдался столь строго, что даже остриженные и выпавшие волосы не выбрасывали, а собирали в мешочек и хранили в сундучке с погребальными принадлежностями.
Повойник был сложносочинённым сооружением: мягкое очелье, твёрдое донце на картонной основе, поверх — косынка, сложенная лентой, затем жемчужные нити. Донца повойников — отдельный вид искусства. Их вышивали золотными нитями (пряденым серебром, битью, канителью) по бархату в технике «по карте» «в прикреп». В этих узорах исследователи видят те же архаичные символы, что и на подолах рубах: женские фигуры, цветущие побеги, многолепестковые цветы. В Сумском Посаде золотошвейный промысел существовал с XVII века, и Соловецкий монастырь обменивал продукцию местных мастериц иностранным купцам на хлеб и заморские товары.
Зимние головные уборы — отдельная поэма. Поморки носили «оленны» — пыжиковые шапки с небольшими козырьками-ушками, высоким выступом надо лбом и круглым задником. Их надевали на промысел. А ещё была шапка-треух и ненецкий чебак с длинными наушниками.
И наконец — загадочное слово «кустышки». Так назывался способ повязывания косынки спереди, при котором её концы торчали в разные стороны наподобие рожек или заячьих ушей. Что означал этот жест — кокетство? Оберег? Сегодня точного ответа уже никто не даст.
Смертная одежда
И последнее, о чём нельзя умолчать. Поморская женщина готовила свой последний наряд заранее. В сундучке, который называли «тючочек», хранились: нательный медный крестик, иконка на могильный крест, мелочь для выкупа места на кладбище, а главное — сшитая «по-старому» смертная одежда. В неё входили: рубаха с длинным рукавом, «подрясник» — глухой сарафан-костыч на широких лямках, чулки и тапки из белой материи, саван из грубоватого белого полотна. Всё — белое. Потому что траурный чёрный цвет появился в поморских сёлах только в начале XX века, а до этого, как и все восточные славяне, поморы одевали умерших в белое — цвет перехода, цвет предков.
В 1995 году 90-летняя жительница села Шуерецкое показала сотрудникам музея «Кижи» такой сундучок. В нём лежали сшитая белая рубаха, сплетённый из белых лоскутов поясок, множество платков, «тканевая» лестовка и подручник. Всё было готово. Женщина ждала своего часа спокойно и достойно — как и подобает той, кто всю жизнь говорила с миром на языке жемчуга, золота и вышитых на подоле богинь.