— Вещи собрала? — Нина Степановна даже не обернулась от плиты. — Такси в шесть.
— Мама, подожди. Мне надо сказать тебе кое-что.
— Говори. Я слушаю.
— Я не поеду к Геннадию.
Нина Степановна поставила ковш на плиту. Медленно. Вытерла руки о передник — раз, другой, третий. Повернулась.
— Что?
— Я не поеду. Я уже всё решила.
— Лена. — Голос тихий, почти ласковый. — Ты понимаешь, что говоришь? Геннадий ждёт тебя там три месяца. Квартира снята. Работа нашлась. Ты сама хотела в Краснодар!
— Хотела. Год назад хотела. А сейчас не хочу.
— Потому что Витька этот твой?
Лена не ответила. Взяла со стола чашку, посмотрела в неё — пустую.
— Витька — никто. Монтажник с третьего этажа. Без квартиры, без машины, без перспектив. — Нина Степановна шагнула ближе. — А у тебя тридцать четыре года, дочка. Тридцать четыре! Или ты думаешь, они не считаются?
— Считаются, мама.
— Тогда что ты творишь?! Геннадий — мужик с головой. Инженер! Звонит каждый день, деньги прислал на дорогу. Он серьёзно к тебе.
— Он серьёзно к кому-то. Просто я не хочу быть этим кем-то.
Нина Степановна схватила полотенце. Швырнула на стул.
— Значит, будешь здесь куковать? В этой комнате? До пятидесяти?
— Не знаю, мама. Но в Краснодар я не поеду.
— Тогда убирайся. — Тихо. Без крика. — Сегодня. Раз ты такая самостоятельная — иди, живи как хочешь. Ноги твоей тут не будет, пока не одумаешься.
Лена поставила чашку. Встала. Пошла в комнату.
Чемодан уже стоял у кровати — мать собрала ещё вчера.
Вокзал встретил запахом жареных пирожков и хлоркой.
Лена опустила чемодан у крайней скамейки, села. Народу — почти никого. Уборщица возила шваброй по кафелю, позвякивало ведро. В углу дремал мужик в ватнике, привалившись к рюкзаку.
Телефон показал 22:14.
Первый поезд до Москвы — в 6:40. Подруга Светка там, примет. Сказала: приезжай, диван свободен. Только Светка не знает, что это сегодня.
Лена набрала номер.
— Ты чего так поздно? — Светка сонная.
— Я на вокзале.
— Где?!
— На нашем. Билет взяла на утро. Пустишь?
Пауза.
— Лен, у меня Пашка приехал. Брат. С семьёй. Нас тут уже шестеро на сорока метрах.
— Понятно.
— Ну ты позвони кому-нибудь ещё! Тёте Вале, например.
— Тётя Валя в Анапе.
— А Ирка?
— Ирка с мужем поругалась, к маме уехала.
— Слушай, ну до утра-то потерпишь там? Там же зал ожидания есть.
— Есть, — сказала Лена. — Спи.
Убрала телефон. Огляделась.
Зал был казённый, равнодушный. Люминесцентная лампа мигала над расписанием — одна, третья слева, — и от этого мигания всё вокруг казалось чуть нереальным.
Лена достала из сумки кошелёк. Пересчитала. Четыре тысячи двести. Билет взяла за восемьсот. Осталось три четыреста.
Негусто.
— Вы тут с вечера сидите?
Лена подняла голову. Рядом стояла женщина лет шестидесяти. Пальто серое, сумка хозяйственная, клетчатая. Из тех, с которыми ходят на рынок.
— С десяти примерно.
— Можно? — Кивнула на скамейку.
— Садитесь.
Женщина опустилась, поставила сумку между ног. Помолчала.
— Я Тамара Ивановна. Жду племянника. Обещал в полночь приехать — вот уже час ночи, а его нет. Телефон не берёт.
— Может, задержался где.
— Может. — Помолчала. — А вы куда едете?
— В Москву. Утром.
— Одна?
— Одна.
Тамара Ивановна посмотрела на чемодан. Потом на Лену.
— От мужа?
— От мамы.
— А. — И больше ничего. Только достала из сумки свёрток в газете, развернула. Два бутерброда с колбасой. — Будете? Я взяла на племянника, да он, видно, поел уже где-то.
— Спасибо. Не надо.
— Берите, берите. Тут стоять — живот подведёт к утру.
Лена взяла. Откусила. Колбаса оказалась домашняя, с чесноком.
— Вкусно.
— Сама делаю. — Тамара Ивановна завозилась с сумкой. — Дочка говорит: мама, купи в магазине, зачем возиться. А я говорю — в магазине не то. Там и не пахнет ничем, и не сытно как-то.
— У вас дочка здесь?
— Здесь. Только мы... — Пауза. — Не очень ладим в последнее время. Вот и езжу к племяннику. Там хоть рады.
Лена посмотрела на неё.
— Давно не ладите?
— Три года. — Тамара Ивановна сложила газету аккуратно, убрала. — С тех пор, как зять появился. Хороший мужик, ничего не скажу. Только дочка теперь сначала с ним советуется, потом со мной. Раньше наоборот было.
— Это же нормально, наверное.
— Умом понимаю. — Она поправила сумку. — А сердцем — нет.
Помолчали. Уборщица уехала куда-то с ведром, стало тише.
— А вы чего от мамы-то? — спросила Тамара Ивановна просто, без осуждения.
— Она хотела, чтобы я к одному человеку поехала. В Краснодар. Замуж, считай.
— А вы не хотите.
— Не хочу.
— Другой есть?
Лена помолчала.
— Есть.
— Мама не одобряет.
— Мама его не видела ни разу.
Тамара Ивановна хмыкнула.
— Это не мешает.
В час сорок двери вокзала открылись — и вошла мать.
Лена увидела её раньше, чем та успела осмотреться. Нина Степановна стояла в дверях в осеннем пальто, с маленькой сумкой через плечо, и крутила головой. Нашла взглядом чемодан. Потом Лену.
Подошла. Остановилась в двух шагах.
— Замёрзла?
— Нет.
— Я звонила три раза.
— Я видела.
Нина Степановна покосилась на Тамару Ивановну. Та деликатно полезла в сумку за чем-то несуществующим.
— Лена. — Мать присела рядом — не вплотную, с промежутком. — Я не гнала тебя на самом деле. Это я так сказала, сгоряча.
— Знаю, что сгоряча.
— Тогда зачем билет взяла?
Лена посмотрела на расписание. Лампа над ним всё мигала.
— Потому что, мама, я каждый раз жду, пока ты остынешь. Каждый раз сижу и жду. Мне тридцать четыре года, и я всё ещё жду, пока ты остынешь, чтобы поговорить по-человечески.
Нина Степановна открыла рот. Закрыла.
— Ты думаешь, мне легко? — сказала наконец. — Ты думаешь, я не вижу, как ты живёшь? Комната, работа, работа, комната. Подруги разъехались. Я смотрю и...
— И решаешь за меня.
— Я хочу, чтобы у тебя было хорошо!
— Мама. — Лена повернулась к ней. — Геннадий звонит каждый день — это не значит, что он любит. Он ищет кого-то удобного. Я с ним разговаривала. Я слышу.
— Откуда ты знаешь, что Витька твой не такой же?
— Не знаю. Может, и такой. — Помолчала. — Но это мой выбор. Моя ошибка, если ошибка. Не твоя.
Нина Степановна смотрела в пол.
— Я просто боюсь, что ты одна останешься.
— Знаю.
— Как я.
Лена не ожидала этого. Отец ушёл давно, Лене было одиннадцать. Мать никогда об этом не говорила — никогда, ни разу за двадцать три года.
— Мам...
— Молчи. — Нина Степановна достала платок, промокнула переносицу — не глаза, именно переносицу, как будто это ничего не значило. — Я не плачу. Просто нос заложило, на улице холодно.
Тамара Ивановна тихонько поднялась, отошла к автомату с кофе.
— Поедем домой, — сказала мать. — Такси вызову.
— Билет уже взяла.
— Сдашь.
— Мама.
— Что — мама. — Нина Степановна спрятала платок. — Витьку своего приведи. Посмотрю хоть.
Лена медленно выдохнула.
— Придёт?
— Приведу.
Тамара Ивановна вернулась с двумя стаканчиками.
— Будете? Там автомат, сносный кофе. Я взяла лишний — племянник всё равно не едет, написал наконец.
— Спасибо. — Нина Степановна взяла стакан. Отпила. — Хороший.
— Сносный, я же говорю. — Тамара Ивановна села обратно. — Вы, главное, не ругайтесь больше сегодня. Ночью всё острее кажется. Утром переговорите.
Нина Степановна покосилась на неё.
— Вы давно тут сидите?
— С десяти. Мы с вашей дочкой уже почти подруги.
Мать хмыкнула. Не зло — скорее удивлённо.
— Бутерброд будете? — спросила Тамара Ивановна. — Один ещё остался.
— Нет, спасибо.
— Берите. У меня колбаса домашняя.
Нина Степановна взяла. Откусила. Пожевала.
— Домашняя, — согласилась. — Давно не ела такой.
Лена смотрела на мать. На то, как та сидит — прямо, плечи не опускает, стакан держит двумя руками. Всегда так. Всю жизнь — прямо, двумя руками, чтобы не расплескать.
За окном вокзала пошёл дождь. Мелкий, осенний.
— Такси едет, — сказала Нина Степановна, глядя в телефон. — Семь минут.
Лена встала. Взялась за чемодан.
— Мам.
— Что.
— Я билет не сдам. Оставлю на всякий случай.
Мать помолчала. Поднялась, одёрнула пальто.
— Оставь, — сказала наконец. — Пусть лежит.
Тамара Ивановна проводила их взглядом до дверей. Потом достала телефон, набрала племянника.
— Алло. Ты где застрял вообще?.. Ладно, не приезжай. Сама доберусь. Тут, знаешь, оказалось не так уж и скучно.
Двери закрылись. Дождь стучал по крыше — ровно, без злости.