Мы говорили о духах, о чудовищах Груманта, о небесном огне, который сводит с ума. Но все эти истории были бы лишь абстрактным фольклором, если бы не люди, которые их рассказывали. Люди, чья повседневная жизнь была настолько же невероятной, как и их мифы. Поморы не просто верили в легенды — они сами становились ими.
Самая поразительная из таких легенд — абсолютно реальна.
Четыре мужика и шесть лет во льдах
В 1743 году четверо мезенских промышленников — кормщик Алексей Химков, его сын Иван, а также Фёдор Веригин и Степан Шарапов — отправились на зверобойный промысел к Шпицбергену. Их судно затёрло льдами у острова Эдж. Ситуация была отчаянной, но не смертельной: поморы рассчитывали перезимовать и дождаться, пока льды отпустят судно. Они высадились на берег, соорудили из плавника избу. А когда вернулись к месту стоянки — судна не было. Льды раздавили и унесли его в море.
Они остались на необитаемом острове в Арктике. Без корабля. Без связи с миром. С минимумом припасов.
Следующее судно подошло к этому берегу только через шесть лет. Когда моряки высадились на остров, они ожидали найти разве что останки. Вместо этого их встретили трое живых, хотя и измождённых до предела людей. Четвёртый — Фёдор Веригин — умер от цинги за несколько месяцев до спасения. Все шесть лет эти люди провели на острове, питаясь мясом добытых оленей и песцов, одеваясь в их шкуры, отапливаясь их жиром. Из обломков дерева и найденных на берегу обломков они изготовили лук, стрелы, копья. Сами добывали огонь. Когда кончился порох, они выковали из гвоздей наконечники для стрел.
Пётр Людовик Леруа, учёный и литератор, записал эту историю со слов самих выживших. Позже она была опубликована на нескольких европейских языках и получила название «Приключения четырёх российских матросов, к острову Шпицбергену бурею принесённых». Именно она, как считают многие исследователи, вдохновила Даниэля Дефо на написание «Робинзона Крузо» — во всяком случае, хронология и детали совпадают поразительно.
Но для поморов эта история была не литературой. Это был учебник. Доказательство того, что человек, владеющий промысловыми навыками, знающий северную природу и не теряющий присутствия духа, способен выжить даже в аду полярного архипелага. Собственно, фраза «поморские робинзоны» стала нарицательной задолго до переводного романа.
Человек-оркестр, усыпляющий бога
Но, пожалуй, самый удивительный профессиональный навык поморского быта — это профессия сказочника. Мы привыкли думать о сказках как о досуге. Для поморов это была работа. Тяжёлая, ответственная, высокооплачиваемая.
На каждой промысловой артели был свой сказочник. Пока команда тянула сети, разделывала рыбу, чинила снасти, он говорил. Часами. Сутками. Его голос звучал нараспев, мягко, монотонно, убаюкивающе. И это было не случайно.
По поморскому поверью, хозяин моря — «Никола — бог морской» — любил сказки. Пока он заслушивался рассказом, рыба оставалась без присмотра и сама шла в сети. Поэтому от мастерства сказочника напрямую зависел улов. Его не заставляли работать физически. Ему подавали лучший кусок. Его имя знали далеко за пределами родной деревни.
Борис Шергин, великий собиратель поморского фольклора, записал признание одного такого сказителя: «За песни да за басни мне с восемнадцати годов имя было с отчеством. На промысле никакой работы задеть не давали. Кушанье с поварни, дрова с топора — знай пой да говори... Вечером народ соберётся, я сказываю. Мужиков людно сидит, торопиться некуда, кабаков нет. Вечера не хватит — ночи прихватим... Дале один по одному засыпать начнут. Я спрошу: "Спите, крещеные?" — "Не спим, живём! Дале говори"». Так он работал. Сказка была и оберегом, и орудием промысла, и лекарством от полярной тоски.
Что в итоге?
Перед нами встаёт удивительная цивилизация, выстроенная на грани жизни и смерти, быта и мифа. Поморы не разделяли реальность и вымысел так, как это привыкли делать мы. Для них персонаж Цинга был такой же реальностью, как цинга — болезнь. «Меряченье» случалось не в книжках, а с соседней артелью. Сказочник действительно влиял на улов. Поморские робинзоны действительно выжили там, где человек по всем законам природы должен был погибнуть.
Они оставили нам не просто песни, сказки и кресты на берегу. Они оставили модель мира, в которой природа не ресурс, а собеседник. С ней можно договориться, её можно разозлить, её можно обмануть. Но игнорировать — никогда.
И именно поэтому их мифология жива до сих пор. Потому что в ней заключена древняя, суровая и прекрасная мудрость: человек в этом мире — не хозяин и не раб. Он — часть огромного, одушевлённого, дышащего космоса. И его главное искусство — искусство договариваться с тем, что больше и сильнее его. Будь то море, ветер, небесный огонь или сказка, которая кормит.