Был в поморской вселенной особый уголок, где даже привычные законы сурового северного мира переставали работать. Это место называли Грумант — так поморы именовали архипелаг Шпицберген. Они знали туда дорогу задолго до официального открытия этих земель западными мореплавателями. Но для русского человека Грумант был не новой территорией для колонизации, а пространством запредельного ужаса, где обитали существа, не имевшие аналогов на «большой земле». Это был не просто чужой берег. Это был филиал царства смерти.
И правили там не звери и не люди, а двенадцать сестёр — дочери царя Ирода.
Поцелуй, который убивает
Старшая из них носила имя Цинга. И это не метафора. Болезнь, косившая полярников и мореходов на протяжении столетий, была для поморов не просто физическим недугом, а живым, мыслящим и чрезвычайно злобным существом. Страшной Старухой.
Её описывали по-разному, но чаще всего образ двоился, что лишь усиливало жуть. Иногда она представала именно дряхлой, уродливой старухой, которую видели во время «погод» — снежных бурь, в вихрях крутящегося снега, освещённого мертвенным синеватым светом полярного сияния. В этом облике она тождественна самой смерти, как Баба-Яга в самых архаичных, досказочных пластах мифа, где та — воплощение зимних бурь и хозяйка мира мёртвых. Но Цинга не дарит ничего, как Яга в сказках. Она только отнимает.
И вот тут начинается самый страшный поворот. У Цинги было одиннадцать сестёр. И все они, в отличие от своей старшей, были ослепительными красавицами. Зачем смерти красота? Ответ поморов был прост и гениален в своей пугающей логике. Если бы задремавшему в ледяной избе промысловику привиделась страшная старуха, он вскочил бы, стряхнул наваждение, разбудил бы себя страхом. Но соблазнять сладким, смертельным сном могли лишь прекрасные девушки. И они не просто являлись — они принимали облик тех, кого охотник любил и по кому тосковал: жён, невест, возлюбленных, оставленных дома за тысячи вёрст.
Об этом писал ещё Обручев со слов промышленников: «Они поют под вой ветра: "Здесь нет ни петья церковного, ни звона колокольного: здесь всё наше"». Сестры убаюкивали, целовали до крови, передавая свою хворь, и человек уже не просыпался. Товарищи замечали, что охотник стал часто отлучаться, засыпать в углу, терять интерес к жизни. Тогда его силой привязывали к жерди, поднимали, заставляли через боль передвигать опухшими ногами, сбрасывали в снег с высокого утёса, чтобы барахтанье вернуло его в реальность. Это была не жестокость — это была единственная возможность вырвать человека из лап той, кто приняла облик самого дорогого существа.
Быличка о Василии и младенце за кормой
Одна из самых жутких былей, которую пересказывали многие поколения поморов, — история о парне по имени Василий. Он остался один в зимовье после смерти старшего товарища. Затосковал, запел под скрипку — и вдруг услышал в ответ девичий смех и топот пляски. Так явилась она — одна из дочерей Ирода, голубоглазая русая красавица. И сказала ему: «Твоя воля, твоя власть, если ты однажды увидел меня, то властен заставить меня хотя и век жить с тобою».
И они зажили. Она всё делала для него: дичь сама шла в руки, бочки с ромом сами подкатывались к порогу. Василий не знал ни забот, ни холода, ни голода. Но в какой-то момент им овладела тоска по дому, по христианской Руси. Он сказал ей, что хочет вернуться. Девушка умоляла остаться, призналась, что ждёт ребёнка. Но он ушёл, сел на ладью и отплыл. А уже в море, у Китовой губы, команда услышала пронзительный визг и увидела нечто, летящее по воздуху прямо к корме. Это был младенец, которого родила и выбросила вслед Василию одна из дочерей Ирода. Дальнейшая судьба ребёнка неизвестна, но в других подобных сюжетах нечистая сила всегда избавляется от общего с человеком потомка. Такова была плата за любовь.
Груманланский Пёс
Но не все силы Груманта мечтали только о смерти. Был там ещё один дух, с которым можно было договориться. Звали его Груманланский Пёс. В отличие от большинства персонажей поморской мифологии, этот пришёл, как считают историки, от скандинавов. В русских сказках волки и псы — скорее помощники героя, а здесь — персонаж своенравный и двойственный.
Пёс, по описаниям, был ростом с хорошую лодью, чёрный, лохматый. Жил он в каменных расщелинах утёсов. Любил женское общество (часто его видели в одном карбасе с сёстрами Цинги), любил париться в собственной каменной баньке (леса на Шпицбергене нет, но тепло и веники в его пещере находили) и очень любил вино. Когда у Пса заканчивались запасы, он перелетал с северным ветром на Нордкап, где вздувал паруса проходящим судам, ломал снасти и опрокидывал бочки с ромом в воду, а волны уже пригоняли их к его острову.
И с ним можно было подружиться. Обряд был прост и страшен. Нужно было дождаться полной луны, взять нож, прийти в пещеру к Псу, очертить ножом круг на земле и воткнуть нож за кругом. А дальше — ждать. В полночь раздавался лай, от которого волосы вставали дыбом, и являлся сам хозяин. Если человек не пугался, Пёс начинал ему помогать в промысле: лаем наводил на оленей, загонял в ловушки сотнями песцов. Но плата была чудовищной. Старики говорили: «Если охотник тот помрёт на острове, земля его не примет. Таки торчит сухой, как дерево, где-нибудь между скал». Исследователи Арктики действительно находят на Шпицбергене мумифицированные тела, не тронутые разложением из-за холода и сухости воздуха. Но в мифологическом сознании поморов это был не климат. Это была плата за договор.
Грумант был местом, где стиралась грань между кошмаром и реальностью. Но был в поморской жизни и другой вид чуда — прекрасный и пугающий одновременно. То, что они называли «пазори» и «сполохи». И о нём — в следующей статье.