Описанные истории — художественный вымысел. Любые совпадения с реальными событиями или людьми случайны. Курение вредит вашему здоровью!
Часть первая. Въезд
Утро пришло с запахом солярки и мокрого гравия. Андрей Коваль сидел за рулем своего «Транзита» — фургона с облупившейся краской на правом боку и вмятиной над задним колесом, которую он давно перестал замечать, — и смотрел, как шлагбаум поселка «Серебряный бор» медленно ползет вверх. Охранник в будке, молодой парень с прыщами на подбородке, делал вид, что проверяет пропуск, хотя пропуска у Коваля не было. Был только листок с адресом и номером телефона прораба, который нанял его на две недели для укладки тротуарной плитки у четырнадцатого дома.
Охранник все-таки поднял шлагбаум, потому что такие парни всегда поднимают шлагбаум, когда видят рабочий фургон с инструментом в кузове и человека за рулем, у которого нет ни малейшего желания объяснять, зачем он приехал. Коваль проехал под полосатой жердью и потихоньку двинул по широкой асфальтированной улице, по обе стороны которой стояли дома. Дома были большие, некоторые — с колоннами, некоторые — с башенками, у некоторых были застекленные веранды, из которых в ноябрьское небо тянулись трубы каминов. Запах дыма смешивался с запахом хвои. Сосны здесь были старые, метров по двадцать пять, они выстояли все, что происходило с этой землей за последние сто лет, и теперь спокойно и безразлично смотрели сверху на белые заборы и видеокамеры.
Коваль нашел четырнадцатый дом по синей табличке на кирпичном столбе ворот. Припарковался у обочины, не заезжая во двор, вышел. Ноги затекли — ехал час сорок по пробкам. Он потянулся, хрустнул плечами, потом открыл задние двери фургона и начал выгружать инструмент. Работа была привычная, и руки делали ее сами по себе, пока голова еще дожевывала остатки утреннего кофе, выпитого в термосе на светофоре у Каширского шоссе.
Тут из-за угла вырулил черный «Гелендваген». Не быстро и не медленно — именно так, как едут люди, которые считают, что дорога принадлежит им по праву рождения или по праву суммы в банке, что в их мире одно и то же. Машина остановилась в пяти метрах от «Транзита». Водительская дверь открылась, и вышел мужчина. Лет сорока пяти, в темно-синем кашемировом пальто, которое было расстегнуто несмотря на холод — или именно чтобы было видно пальто. Волосы зачесаны назад с гелем. Часы на запястье поблескивали, даже когда облака закрывали солнце, — видимо, там было достаточно золота, чтобы светиться самостоятельно. Он посмотрел на «Транзит», потом на Коваля, потом снова на «Транзит».
— Это что? — спросил он.
Коваль поставил на землю ящик с плиткорезом и выпрямился.
— Фургон, — сказал он.
— Я вижу, что фургон. Вы зачем встали здесь?
— Выгружаю инструмент.
Мужчина в пальто посмотрел на дом с синей табличкой, потом на соседний — с большими воротами из кованого железа, которые сейчас были закрыты.
— Это перед моим домом, — сказал он. — Здесь не парковочное место для грузовиков.
— Я не грузовик, — сказал Коваль. — Я фургон. И это обочина, а не ваш двор.
— Молодой человек, — произнес мужчина тоном человека, который никогда не кричит, потому что в этом нет нужды — он привык, что его и так слушают. — Я здесь живу. Этот дом мой. И вид из моего окна — это тоже моя территория.
Коваль посмотрел на него внимательно. Не долго, секунды три. Потом нагнулся, взял ящик с плиткорезом и понес его к воротам четырнадцатого дома.
— Я буду здесь две недели, — сказал он через плечо. — Если хотите жаловаться, телефон прораба могу дать.
Мужчина в пальто некоторое время смотрел ему в спину. Потом сел в «Гелендваген» и уехал. Коваль слышал, как машина разворачивалась где-то в конце улицы.
Прораб появился через двадцать минут — небритый Сергей с папкой документов и кружкой кофе из термоса. Они пожали руки, прошли по участку, обсудили, где класть плитку и где у заказчика подготовлена опалубка. Заказчика не было — уехал в командировку, оставил ключ соседке. Работа была понятная: триста квадратных метров дорожки от ворот до крыльца и площадка под навесом для машин. Грунт уже подготовлен, щебень отсыпан, нужно только уложить песчаную подушку и положить плитку.
Коваль достал болгарку, натянул перчатки и начал работать.
Часть вторая. Сосед
Его звали Дмитрий Аркадьевич Лещенко. Коваль узнал это к концу первого дня, когда Сергей-прораб, стоя у фургона, рассказал немного о соседях. Лещенко владел какой-то строительной компанией — не той, что кладет плитку и штукатурит стены, а той, что получает контракты и нанимает других, кто получает контракты и нанимает других, кто в конце концов нанимает тех, кто кладет плитку и штукатурит стены. Так устроен мир: наверху стоят люди в кашемировых пальто, которые никогда не держали в руках ничего тяжелее папки, а внизу работают люди с мозолями, которые иногда встречаются с первыми и смотрят друг на друга с одинаковым непониманием.
Лещенко жил в поселке пятый год. Дом у него был самый большой на улице — три этажа, подземный гараж, бассейн в пристройке, которую зимой отапливали отдельно. Он приезжал вечером на «Гелендвагене» или на белом «Порше Кайен», выходил, не глядя по сторонам, и исчезал за коваными воротами. Иногда по вечерам из-за его забора доносились голоса — гости, встречи, переговоры, которые здесь называли ужинами.
С соседями он не разговаривал. Не здоровался. Однажды, по словам Сергея, он добился через управляющую компанию запрета на доставку крупногабаритных грузов в дневное время, потому что грузовик с мебелью для кого-то из дальних домов стоял двадцать минут у его ворот. Соседи тогда подписали коллективное письмо против этого запрета, но письмо куда-то делось, и запрет остался.
Коваль слушал, и смотрел на ворота Лещенко. Потом пошел доделывать разметку.
На следующее утро Лещенко снова появился. На этот раз он вышел не из машины, а из-за ворот, пешком. На нем было то же пальто, шарф цвета морской волны, кожаные перчатки. Он остановился у забора и посмотрел на Коваля, который в этот момент стоял на коленях и выравнивал песок правилом. Коваль его почувствовал — не услышал, а именно почувствовал, — поднял голову.
— У вас вчера фургон стоял до восьми вечера, — сказал Лещенко.
— Да, — сказал Коваль. — Я работал до восьми.
— В поселке нельзя оставлять транспорт на улице после шести.
Коваль выпрямился. Снял перчатки, засунул в карман.
— Это ваше правило или общее?
— Это правило поселка. Можете прочитать в регламенте.
— Регламент у управляющей компании?
— Именно.
— Хорошо, — сказал Коваль. — Я поговорю с прорабом. Если такое правило есть — буду уезжать в шесть.
Лещенко, кажется, ожидал другого. Он еще секунду постоял, как будто хотел добавить что-то — но добавить было нечего, поэтому повернулся и пошел обратно к воротам. Коваль надел перчатки и снова встал на колени.
Вечером он позвонил Сергею. Сергей сказал, что никакого правила про шесть часов нет, что фургон можно оставлять до девяти, а потом уточнил с тихим матом, что Лещенко это и без того прекрасно знает.
На следующий день Коваль уехал в половину девятого.
Часть третья. Катя
Соседку, которая держала ключ от четырнадцатого дома, звали Екатерина. Она появилась на третий день — принесла термос с чаем для рабочих. Их было двое: Коваль и его помощник Витя, парень из Рязани, который работал с ним третий сезон. Витя взял термос с такой благодарностью, что Коваль на него покосился — у Вити была привычка перебарщивать с вежливостью, когда разговаривал с молодыми женщинами.
Екатерина была лет тридцати пяти. Невысокая, в теплом жилете поверх свитера, в резиновых сапогах, потому что у нее самой шел ремонт в доме и она привыкла к тому, что под ногами всегда что-нибудь не то. Волосы убраны в хвост. Она спросила, как работа, Коваль коротко ответил, что нормально. Потом она спросила, долго ли еще. Он сказал — дней десять, если погода не подведет. Ноябрь в Подмосковье — это рулетка: сегодня плюс пять, завтра минус восемь, и тогда с укладкой придется подождать.
— Вас Лещенко не трогал? — спросила она.
Коваль посмотрел на нее. Вопрос был задан просто, без лишних предисловий, и это ему понравилось.
— Трогал, — сказал он. — Два раза.
— Он всех трогает, — сказала Екатерина. — Когда мне забор ставили, он три раза в управляющую компанию звонил. Говорил, что рабочие мусорят на его стороне. На его стороне ничего не было, я сама проверяла.
— Что с этим сделать можно? — спросил Витя, который все еще держал термос и изо всех сил старался выглядеть равноудаленно от разговора.
— Ничего, — сказала Екатерина. — Он в управляющей компании своих людей завел. Говорят, там председатель товарищества ему должен что-то — не деньги, а услугу. Или деньги. Разницы нет.
Она ушла, и Коваль смотрел ей вслед — не долго, просто фиксируя. Потом взял мастерок и вернулся к работе.
Часть четвертая. Эскалация
На шестой день что-то сломалось в водопроводе четырнадцатого дома. Это случилось во второй половине дня: из-под земли у крыльца стала сочиться вода и пошла по подготовленному основанию под плитку. Коваль остановил работу, позвонил Сергею, потом позвонил заказчику в командировку. Заказчик сказал, что вызовет сантехника, но сантехник мог приехать только завтра. Нужно было локализовать протечку самому — хотя бы перекрыть воду на вводе в дом, чтобы не размывало основание, в которое уже было вложено несколько дней труда.
Коваль нашел вводной кран в смотровом колодце у ворот. Кран был старый, советских годов, с прикипевшей резьбой. Он провозился с ним минут сорок, пока Витя ходил за ключом и за проникающей смазкой из фургона. Воду они перекрыли, основание начало подсыхать. Коваль вылез из колодца, вытер руки ветошью.
Именно в этот момент у ворот Лещенко остановился белый «Порше». Лещенко вышел, увидел открытый смотровой колодец прямо у края своих ворот и подошел.
— Что здесь происходит? — спросил он.
— Протечка в водопроводе у соседнего дома, — сказал Коваль. — Перекрываем воду.
— Вы лезете в инфраструктуру поселка без разрешения?
— Это домовой ввод, не поселковый. Кран в колодце на участке соседнего дома.
— Колодец у моих ворот. — Лещенко смотрел в колодец, потом на Коваля, потом снова в колодец. — Вы могли что-нибудь задеть.
— Я ничего не задел. Я перекрыл кран.
— Мне нужно это проверить. — Лещенко достал телефон. — Я звоню в управляющую компанию.
— Звоните, — сказал Коваль. Он закрыл крышку колодца и подхватил инструмент.
Лещенко позвонил. Разговор был короткий — видимо, на том конце провода сразу соглашались с тем, что говорил Лещенко, это чувствовалось по тому, как у него расправились плечи. Потом он убрал телефон и сказал:
— Управляющая компания сейчас пришлет своего человека. До его прихода прошу вас не продолжать работу.
— Хорошо, — сказал Коваль. — Мы не будем работать у колодца. Мы пойдем класть плитку на другом конце участка. Если есть вопросы по колодцу — к хозяину дома или к прорабу.
Он дал Лещенко телефон Сергея, повернулся и пошел к крыльцу. Витя потрусил следом, стараясь не встречаться взглядом с Лещенко.
— Эй, — сказал Лещенко за спиной. — Я с вами разговариваю.
Коваль остановился. Медленно обернулся. Посмотрел на Лещенко спокойно и без злобы — так смотрят на человека, которого видят насквозь и которому при этом не испытывают ненависти, только усталость от того, что такие люди вообще существуют.
— Я слышу вас, — сказал он. — Телефон прораба у вас есть. Хозяин дома в командировке, но тоже доступен. Я кладу плитку. Это моя работа.
И пошел дальше.
Человек из управляющей компании приехал через час. Осмотрел колодец, пожал плечами, сказал, что все в порядке. Лещенко стоял рядом и слушал молча, потом ушел к себе. Больше в тот день он не появлялся.
Часть пятая. Ночь
Коваль ночевал в фургоне. Не потому что не мог снять комнату — мог, Сергей предлагал договориться с хозяйкой в деревне в трех километрах. Но фургон был ближе, и в нем было всё, что нужно: спальник, примус, книга. Он читал по вечерам — не всегда, но когда хотел думать медленнее, чем обычно. Сейчас читал Джека Лондона, которого брал в дорогу уже третий раз за жизнь, потому что Лондон умел писать о людях без лишних слов и без жалости, а это было редкостью.
В половине двенадцатого ночи он проснулся от шума. Сначала показалось — ветер, потом понял, что голоса. Выбрался из фургона, размял шею. Мороз успел прийти за ночь — трава у обочины была покрыта белым.
Голоса шли из-за забора Лещенко. Мужские, несколько штук, и один женский — высокий, прерывистый, не громкий, но с той интонацией, от которой в спине что-то сжимается.
Коваль постоял, прислушался. Потом обошел фургон и встал у дороги. Ворота Лещенко были приоткрыты — не полностью, сантиметров на двадцать. В этот просвет был виден свет фонаря над крыльцом и три фигуры. Лещенко стоял на ступенях. Рядом с ним — двое мужчин, один высокий в куртке, второй коренастый в шапке. У ворот, спиной к улице, стояла молодая женщина в шубе. Она явно хотела уйти, и ей явно не давали — не руками, а словами, той тягучей и неприятной манерой, когда человека удерживают разговором, который он не хочет вести.
Коваль не слышал слов. Он видел только позы, и позы говорили достаточно.
Он подошел к воротам и постучал. Не громко, просто три удара костяшкой о металл.
Голоса замолчали. Потом скрипнул металл, и ворота открылись шире. Лещенко смотрел на него с нескрываемым удивлением.
— Что вам нужно? — спросил он.
— Ничего особенного, — сказал Коваль. — Услышал голоса, подумал — может, помочь нужно.
Женщина обернулась. Ей было лет двадцать восемь, темные волосы, помада чуть размазана, взгляд — такой, каким смотрят люди, которые не знают, рады ли они тому, что кто-то пришел. Коваль посмотрел на нее.
— Вам нужна помощь? — спросил он.
Она открыла рот, потом закрыла.
— Никому ничего не нужно, — сказал Лещенко. — Идите спать. Это частная территория.
— Я знаю, — сказал Коваль. — Поэтому я стою снаружи и разговариваю через ворота. Спрашиваю женщину, нужна ли ей помощь. Это нормальный вопрос.
— Это не ваше дело, — сказал высокий в куртке. Голос у него был с хрипотцой, и он сделал шаг вперед, по-видимому, чтобы шаг означал что-то.
Коваль посмотрел на него секунду. Потом снова на женщину.
— Вам нужна помощь?
— Нет, — сказала она. Тихо, но четко. — Спасибо. Нет.
— Хорошо, — сказал Коваль. Не двинулся с места. — Если понадобится — я в фургоне, вон там. Видите синий фургон?
Она посмотрела. Кивнула.
— Отлично, — сказал Коваль. — Тогда спокойной ночи.
Он повернулся и пошел к фургону. За спиной снова зашумели голоса — теперь тише и злее. Через несколько минут в конце улицы хлопнула машинная дверь и уехали. Не «Гелендваген» и не «Порше» — другая машина. Через десять минут мимо фургона прошла женщина в шубе — быстро, не оглядываясь. Коваль смотрел через боковое стекло, как ее силуэт растворяется в темноте улицы.
Больше ничего не происходило.
Часть шестая. Утро после
Наутро Лещенко вышел раньше обычного. Без пальто — в пиджаке, что было странно для ноябрьского утра. Он подошел к фургону, постучал. Коваль открыл дверь, сидел на краю кузова в носках — только что надел второй ботинок.
— Вы вмешиваетесь в чужие дела, — сказал Лещенко. Тон был другой. Не тот, что вчера. Не раздраженный, а холодный и деловой, и это было хуже раздраженного.
— Я спросил женщину, нужна ли ей помощь, — сказал Коваль. — Это не вмешательство.
— Эта женщина была моей гостьей.
— Тем лучше для нее.
— Послушайте, — сказал Лещенко и сделал паузу, которая, видимо, должна была дать весомость следующим словам. — У меня есть возможность прекратить вашу работу здесь. Прямо сейчас. Один звонок в управляющую компанию, и ваш прораб получит уведомление о нарушениях с предписанием остановить строительство.
— На каком основании?
— На достаточном основании, — сказал Лещенко. — Поверьте, я умею находить основания.
Коваль обул второй ботинок, встал. Он был примерно одного роста с Лещенко, может, на сантиметр ниже, но стоял так, как стоят люди, которые не думают о росте.
— Значит, вы хотите остановить работу на соседнем участке, потому что я спросил женщину, нужна ли ей помощь, — сказал он. Не вопрос — констатация.
— Я хочу, чтобы вы понимали, где находитесь, и вели себя соответственно.
— Я понимаю, где нахожусь, — сказал Коваль. — Я на работе. Делаю дорожку для человека, который мне за это платит. Если вы заблокируете работу через управляющую компанию, это будет стоить заказчику денег. Он об этом узнает. Вы с ним соседи, и это ваше дело. Моя работа — положить плитку.
— Вы не понимаете, с кем разговариваете.
— Понимаю, — сказал Коваль. — С человеком, который плохо спал ночью. И у которого был неприятный вечер. Сочувствую. Но не настолько, чтобы извиняться.
Лещенко смотрел на него несколько секунд. Потом развернулся и пошел к своим воротам. На полпути остановился.
— Мусор от работы убирайте ежедневно. По регламенту.
— По регламенту и убираем, — сказал Коваль.
Лещенко ушел.
Часть седьмая. Работа
Плитка шла хорошо. Коваль не торопился и не медлил — он давно научился чувствовать темп работы так же, как опытный ходок чувствует темп ходьбы: ровно, без рывков, экономно расходуя силы. У него были большие руки — не потому что он специально их разрабатывал, а просто так вышло за двадцать лет работы с инструментом, с бетоном, с металлом, с камнем. На правой руке между большим и указательным пальцем был шрам от болгарки — давний, белый, почти незаметный. На левом запястье — часы «Восток» на металлическом браслете, купленные еще в армии и пережившие три ремонта.
Он начал работать в семнадцать лет, когда мать заболела и отец уже два года как ушел в никуда. Начал с подсобника на стройке — таскал кирпич, мешал раствор, убирал мусор. Потом научился класть кирпич. Потом — штукатурить. Потом — работать с плиткой. Потом понял, что умеет делать всё и умеет делать хорошо, и открыл что-то вроде своего дела: нанимал одного-двух помощников, брал объекты через прорабов, работал. Машину купил — фургон, не новый. Инструмент — хороший, немецкий, потому что плохой инструмент всегда дороже хорошего в итоге.
Он не жаловался на жизнь. Не потому что жизнь не давала поводов — давала, и не однажды. А потому что жалобы ничего не двигали с места, и он об этом знал с семнадцати лет.
Витя работал рядом, насвистывая что-то из репертуара какой-то группы. Коваль иногда слушал, иногда не слышал. Между ними не было нужды в разговорах — три сезона вместе приучают к тишине, которая не давит, а просто есть.
К обеду пришла Екатерина. Она принесла еду — не термос, а нормальные судки с супом и мясом. Сказала, что сварила лишнего и всё равно выбрасывать жалко. Коваль понял, что она специально сварила лишнего, но принял без возражений — не потому что был голоден, а потому что отказывать таким образом — невежливо.
Они поели у фургона. Екатерина присела на бампер, завернулась в свой жилет.
— Лещенко к вам утром приходил? — спросила она.
— Приходил.
— Видела в окно. Ругался?
— Предупреждал.
— Он всегда предупреждает, — сказала Екатерина. — А потом делает. Или не делает. Зависит от того, испугался ли человек.
— Я не испугался.
Она посмотрела на него. Не с удивлением, а как-то по-другому — с тем интересом, который бывает, когда люди пытаются понять не слова, а то, откуда слова берутся.
— Он же может реально проблемы создать, — сказала она. — У него в управляющей компании все свои.
— Может, — согласился Коваль. — Но не создаст. Потому что это создаст проблемы ему. Хозяин этого дома будет знать, что сосед заблокировал его работу, и причина будет смешная. Лещенко это понимает.
— Вы его просчитали?
— Я его прочитал. Это не одно и то же.
Она улыбнулась. Не широко — просто чуть.
— Вы давно этим занимаетесь?
— Чем — работой или людьми?
— Работой.
— Двадцать лет.
— И как?
Коваль подумал. Вопрос был не про деньги и не про усталость — она спрашивала про что-то другое, и он это понимал.
— Нормально, — сказал он. — Когда кладешь плитку правильно, она лежит лет тридцать. Приятно делать то, что стоит.
Екатерина кивнула медленно, как будто он сказал что-то, что она давно знала, но не слышала от других.
Витя доел суп раньше всех.
Часть восьмая. Столкновение
На восьмой день в поселке что-то случилось. Коваль узнал об этом в середине утра, когда по улице прошли двое мужчин в ярко-оранжевых жилетах — работники коммунальных служб — и остановились у кранового люка в двадцати метрах дальше по улице. Потом приехал грузовик с оборудованием и встал поперек дороги. Витя пошел посмотреть и вернулся с новостью: прорвало трубу где-то в глубине квартала, и теперь перекрыли воду по всей улице, пока ищут место прорыва.
Это само по себе было не страшно — Коваль как раз делал сухой шов и воды ему сейчас не требовалось. Но грузовик перекрыл дорогу, и примерно через час это начало действовать на нервы людям, которые привыкли ехать туда, куда им нужно, и не привыкли стоять.
Первым заволновался Лещенко.
Он вышел в тот момент, когда к грузовику как раз подходил бригадир ремонтников — плотный усатый мужчина в каске. Лещенко шел быстро, в пальто, с телефоном у уха, и по тому, как он шел, было понятно, что он кому-то что-то уже обещал и теперь требует, чтобы обещанное выполнили немедленно.
— Когда уберете грузовик? — спросил он бригадира.
— Как починим трубу, так и уберем, — ответил бригадир. Он был из тех людей, которых не раздражает вопрос, потому что они слышат его каждый день и давно выработали иммунитет.
— Мне нужно выехать. Немедленно.
— Ну выезжайте, — сказал бригадир и показал рукой в сторону разворота. — Там второй выезд есть, через третью линию.
— Мне нужно выехать здесь! — Лещенко возвысил голос — не до крика, но до той степени, когда слова начинают иметь в виду больше, чем говорят.
— Не получится здесь. Видите — труба.
— Я плачу взносы в управляющую компанию! Я плачу налоги! За такое обслуживание я не должен стоять в пробке из-за прорыва, который надо было починить месяц назад!
Бригадир смотрел на него с той же невозмутимостью, с какой смотрит на горизонт человек, который знает, что дождь всегда кончается.
— Значит, месяц назад надо было жаловаться, — сказал он. — Сейчас труба уже прорвана, и я её чиню. Это моя работа. Ваша работа — ехать через третью линию.
Лещенко побагровел. Он обвел взглядом окружающих — несколько рабочих, Коваль в стороне, Витя у забора — и в этом взгляде читалась потребность в аудитории. Люди с такой потребностью плохо переносят равнодушие окружающих.
— Вы понимаете, кто я?! — сказал он. Это был уже другой регистр.
— Нет, — спокойно сказал бригадир. — И честно говоря, мне неважно.
Что-то в Лещенко в этот момент переключилось. Он обернулся — наверное, в поисках более слабого противника, — и его взгляд наткнулся на Коваля, который стоял в трех метрах и не делал вид, что не смотрит.
— Ты, — сказал Лещенко. — Рабочий. Вот из-за таких, как ты, в поселке всё разваливается. Понаехали, накопали, трубы полопались.
Коваль ничего не сказал. Он стоял и смотрел на Лещенко — прямо, без ухмылки и без злобы — так смотрит человек, который слышит слова и при этом слышит то, что за ними.
— Ты меня слышишь? — повысил голос Лещенко. — Я к тебе обращаюсь.
— Слышу, — сказал Коваль.
— Так что скажешь?
— Ничего, — сказал Коваль. — Это ваши слова. Держите их при себе.
Лещенко сделал шаг к нему.
— Ты дерзкий, — сказал он. — Я смотрю, ты давно уже дерзкий. Думаешь, тебе всё можно, потому что ты плитку кладешь? Думаешь, ты здесь равный?
— Я здесь работаю, — сказал Коваль. — А равенство — это не то, что дают. Это то, что есть или нет.
— Философ, — произнес Лещенко с таким тоном, что слово стало оскорблением. — Смотри, философ.
— Смотрю, — сказал Коваль.
Несколько секунд они стояли и смотрели друг на друга. Не угрожающе — просто двое людей, которые видят один другого насквозь и не находят там того, что ожидали.
— Убирайся из поселка, — сказал наконец Лещенко. — Я позвоню прорабу и скажу, чтобы нашли другого.
— Прораб — это Сергей Игоревич Мальцев, — сказал Коваль. — Телефон у вас есть. Звоните.
Лещенко достал телефон. Набрал. Ждал. Потом убрал — не дозвонился. Сергей был на другом объекте и иногда не брал трубку по часу.
— Я найду, — сказал Лещенко. — Не сейчас — так завтра.
— Хорошо, — сказал Коваль. — Я пока пойду работать.
И пошел.
Бригадир ремонтников проводил его взглядом, потом посмотрел на Лещенко и снова на своих рабочих.
— Значит, через третью линию, — сказал он Лещенко и повернулся к трубе.
Часть девятая. Вечер
Сергей приехал в половину шестого. Он слышал о звонке от Лещенко — тот всё-таки дозвонился и изложил свои претензии. По словам Сергея, претензий было три: фургон стоит в неположенном месте, рабочие не убирают строительный мусор, и один из рабочих «вёл себя вызывающе».
Сергей рассказывал это с таким видом, каким рассказывают люди, которые слышат не первый и не второй такой звонок за карьеру.
— Чего он хочет? — спросил Коваль.
— Чтобы ты извинился, по-видимому.
— Не буду.
— Я понимаю, — сказал Сергей. — Я тоже не стал бы. Но ты понимаешь, что у него связи?
— Понимаю. И что?
— Теоретически он может заморозить работу. Придет предписание, мы будем стоять, пока бумаги ходить будут туда-обратно. Это недели три.
— А хозяин участка знает о Лещенко?
— Знает, что тот скандалист. Они нормально не общаются.
— Тогда надо хозяину рассказать, что происходит. Не для жалобы — просто чтобы знал. Если придет предписание, пусть знает, откуда ноги растут. И сам решает, что делать с соседом.
Сергей выдохнул дым.
— Ты думаешь, это поможет?
— Не знаю. Но честно.
— Я ему позвоню сейчас. А ты всё-таки попробуй поменьше с Лещенко контактировать. Не потому что он прав, а потому что нервы целее.
— Я и не контактирую. Он сам приходит.
Сергей уехал. Коваль собрал инструмент, убрал обрезки плитки в мешок для мусора, завязал, поставил у ворот. Всё как по регламенту.
Когда он выходил на улицу, из дома Лещенко вышла женщина. Другая — не та, что была ночью. Постарше, в длинном пальто, с сумкой. Она прошла мимо Коваля, не глядя. Через минуту за ней выехал «Порше» с Лещенко за рулем. Он тоже не посмотрел в сторону Коваля. Или сделал вид.
Часть десятая. Разговор у сосны
Екатерина пришла вечером, когда Коваль уже собирался залезть в фургон. Принесла термос — на этот раз просто чай, без еды. Она, видимо, слышала о столкновении у грузовика — в таком поселке слышат всё.
— Как вы? — спросила она.
— Нормально.
— Он вас не достал?
— Нет.
Она налила чай в крышку от термоса, отдала Ковалю. Тот взял, подержал ладонями — металл был горячий. Они стояли у старой сосны, под которой было несколько сухих шишек, зажатых в смерзшейся земле.
— Вы давно так работаете? — спросила Екатерина. — Вот так — в фургоне, с места на место?
— Давно, — сказал Коваль.
— Не надоедает?
— Бывает. Но обычно нет. Когда работа закончена — видишь результат. Это хорошо.
— А Лещенко вас не злит?
Коваль подумал.
— Злит не то слово, — сказал он. — Такие люди — они существуют. Они думают, что мир поделен на тех, кто принимает решения, и тех, кто исполняет. И что они — первые, а все остальные — вторые. Это их картина мира. Опровергать картину мира — бессмысленно. Можно только не принимать ее для себя.
Екатерина смотрела на него.
— А если он реально заблокирует работу?
— Тогда будем решать. Но скорее всего — не заблокирует. Он шумит, но он умный человек. Умный человек не создает себе проблем ради принципа.
— Он вас не уважает, — сказала Екатерина. — Вы понимаете это?
— Понимаю.
— И вам всё равно?
Коваль посмотрел на нее. Взгляд у нее был прямой, внимательный, без игры.
— Мне не всё равно, — сказал он. — Но не его уважение мне нужно. Я не за его уважением сюда приехал.
— А за чьим?
Коваль помолчал.
— Ни за чьим, — сказал он. — За деньгами. И чтобы работа была сделана правильно. Это моя репутация, не его.
Она кивнула медленно. Потом сказала:
— Мне нравится, что вы не объясняете себя.
— Я объясняю, — возразил Коваль. — Просто когда спрашивают.
— Нет, — сказала она. — Вы отвечаете на вопросы. Это другое. Объяснять — значит оправдываться. Вы не оправдываетесь.
Коваль не нашел, что сказать, и промолчал. Это было правильным решением.
Она допила свой чай, забрала крышку, убрала термос под мышку.
— Завтра принесу суп снова, — сказала она. — Если не против.
— Не против, — сказал Коваль.
Она ушла. Он стоял у сосны еще немного, смотрел на темную улицу, на белый дом Лещенко с горящим окном на втором этаже, на фонарь, который чуть качался от ветра. Потом залез в фургон и открыл Лондона на странице, где остановился вчера.
Часть одиннадцатая. Кульминация
На десятый день всё сошлось в одной точке.
С утра позвонил хозяин четырнадцатого дома — Максим Зотов, сорокалетний человек, который в этот раз оказался в Москве, а не в командировке. Он сказал, что приедет во второй половине дня посмотреть работу. Коваль сказал — хорошо, ждем.
В обед приехал Сергей и сказал, что от управляющей компании пришло письмо с претензией: якобы при выполнении работ на участке четырнадцатого дома были нарушены нормы складирования строительных материалов, и часть материалов находилась на территории поселка общего пользования. Коваль знал, что это неправда. Он специально держал всё на участке. Фотографии у него были за каждый день.
— Откуда письмо? — спросил Коваль.
— Из управляющей компании. Но инициатор — ты понимаешь кто.
— Понимаю.
— Что делаем?
— Пишем ответ с фотофиксацией. Прикладываем все снимки. Пусть докажут, что было нарушение.
— Это может занять время.
— Займет. Но работу не остановим — в письме нет предписания об остановке. Есть претензия. На претензию мы ответим.
Сергей посмотрел на него с тем выражением, с каким смотрят люди, которые устали бороться с системой, на человека, который ещё не устал.
— Ладно, — сказал он. — Будем отвечать.
В четыре часа приехал Максим Зотов. Небольшого роста, в кожаной куртке, с коротко стриженными волосами и привычкой сразу смотреть на то, ради чего приехал, а не на людей вокруг. Коваль его понял — такие люди уважают результат. Они прошли по участку. Зотов смотрел на плитку, на швы, на стыки у бордюра. Присел на корточки, потрогал поверхность. Потом выпрямился.
— Хорошая работа, — сказал он.
— Стараемся, — сказал Коваль.
— Сколько осталось?
— Дня три. Площадка под навесом и финишная зачистка швов.
Зотов кивнул. Потом посмотрел на дом Лещенко через забор.
— Мне Сергей рассказал про письмо из управляющей, — сказал он. — Это его рук дело?
— Вероятно.
— Он вас доставал всё это время?
— Иногда подходил. Ничего серьезного.
— Я с ним поговорю.
— Это ваше дело, — сказал Коваль. — Я бы не стал.
— Почему?
— Потому что разговор между соседями должен быть у соседей. Не у рабочего и соседа. Я здесь временно — положу плитку и уеду. А вам здесь жить.
Зотов посмотрел на него внимательно.
— Вы правы, — сказал он.
Именно в этот момент из-за ворот Лещенко вышел сам Лещенко. В пальто, с телефоном. Увидел Зотова, остановился. Потом подошел.
— Максим, — сказал он с тем радушием, которое мгновенно выстраивают люди, умеющие переключать регистры. — Давно не виделись. Приехал посмотреть, что тут наделали?
— Приехал принять работу, — сказал Зотов. Без радушия — ровно.
— Слышал, у тебя тут проблемы с управляющей компанией. — Лещенко сделал паузу, обозначающую сочувствие. — Я как раз хотел поговорить — понимаешь, ребята твои немного нарушили протокол, и мне пришлось…
— Дима, — сказал Зотов. — Я читал письмо. Я видел фотографии. Нарушений не было.
Лещенко чуть улыбнулся — не настоящей улыбкой.
— Знаешь, взгляды могут расходиться.
— Взгляды расходятся, — согласился Зотов. — Факты — нет. Фотографии с временными метками есть за каждый день. Всё на участке. Если претензия продолжится — буду разбираться с управляющей компанией уже официально. И выяснять, на каком основании принимаются жалобы без проверки.
Лещенко немного помолчал.
— Я просто хотел как лучше, — сказал он.
— Я понимаю, — сказал Зотов. — Но лучше — это когда не мешают работать. Ребята делают хорошее дело. — Он кивнул в сторону Коваля.
Лещенко посмотрел на Коваля. Коваль не смотрел на него — он смотрел на шов у бордюра, который хотел проверить ещё раз. Там был маленький перепад, который его беспокоил.
— Как знаешь, — сказал Лещенко. Повернулся и пошел к своим воротам.
Зотов проводил его взглядом, потом сказал тихо:
— Он давно такой?
— Не знаю, — сказал Коваль. — Я его десять дней знаю.
— Повезло. — Зотов усмехнулся. — Я его пять лет знаю.
Они пожали руки. Зотов уехал.
Часть двенадцатая. Последний день
Плитку закончили на двенадцатый день — погода дала один лишний день мороза, пришлось сделать перерыв и переждать. Но потом всё сошлось: и температура, и материал, и время.
Последний шов Коваль закрыл в половине шестого вечера. Витя убрал инструмент, загрузил в фургон. Они прошли по дорожке от ворот до крыльца, потом по площадке под навесом. Плитка лежала ровно, швы были чистые. Там, где проходил дренаж, была уложена дополнительная отсыпка, и вода будет уходить правильно даже весной, когда земля начнет оттаивать.
Коваль сфотографировал всё — документация, привычка. Потом позвонил Зотову, отчитался. Зотов сказал, что приедет в выходные принять, и перевел остаток оплаты. Сергей получил свою долю сразу, Витя — завтра, когда Коваль доберется до банкомата.
Они собрались и сели в фургон. Витя включил обогрев, потер руки.
— Ну и поселок, — сказал он.
— Нормальный поселок, — сказал Коваль.
— Этот Лещенко — урод редкостный.
— Обычный, — сказал Коваль. — Их много. На каждой улице по одному есть.
— Ты не злишься?
Коваль завел двигатель. «Транзит» прогрелся не сразу — старый, ему надо было дать время.
— Не злюсь, — сказал он.
— Почему? Он же тебя на каждом шагу…
— Витя, — сказал Коваль, — посмотри на дорожку.
Витя посмотрел через боковое стекло. Дорожка уходила от ворот к крыльцу ровная, в ноябрьском свете она выглядела как надо — темная, четкая, с правильными швами.
— И что? — спросил Витя.
— Это мы сделали. Она простоит тридцать лет. — Коваль тронул машину. — А Лещенко через тридцать лет никто не вспомнит. Ни он сам, ни кто другой.
Витя подумал. Потом сказал:
— Это что — философия?
— Нет, — сказал Коваль. — Это арифметика.
Часть тринадцатая. У ворот
Когда фургон уже выехал на улицу, у ворот Лещенко стояла Екатерина. Она была в той же куртке и с тем же хвостом волос, только теперь в руках у нее не было термоса — просто стояла и смотрела, как они выезжают.
Коваль притормозил. Опустил стекло.
— Уезжаете? — спросила она.
— Да. Работа закончена.
Она кивнула. Помолчала. Потом сказала:
— Я рада, что вы не стали с ним скандалить.
— А к чему было бы?
— Ни к чему, — согласилась она. — Просто некоторые не могут удержаться.
— Это слабость, — сказал Коваль. — Когда человек кричит, он показывает, что слова у него закончились.
Она улыбнулась — нормально, не вежливо.
— Возьмите, — сказала она и протянула через окно что-то. Это была визитная карточка — простая, белая, с именем и телефоном. — Если будете в этих местах ещё раз. У меня с весны планируется укладка дорожек во дворе. Если не заняты — я бы хотела именно вас.
Коваль взял карточку. Посмотрел. Убрал в боковой карман куртки.
— Позвоню, — сказал он.
— Буду ждать, — сказала она просто.
Он поднял стекло и тронул машину.
Витя смотрел в боковое зеркало.
— Красивая женщина, — сказал он.
— Умная, — сказал Коваль.
— Это ты ей в плюс или в минус?
— В плюс, — сказал Коваль. — Только в плюс.
Они выехали из поселка. Шлагбаум поднялся — охранник с прыщами на подбородке нажал кнопку, не вставая с кресла. На улице было темно и морозно, и фары «Транзита» пробивали этот холод ровно настолько, чтобы видеть дорогу.
Эпилог. Три недели спустя
Коваль позвонил Лещенко сам. Не сразу — через три недели, когда закончил другой объект в Химках и оказался с двумя свободными днями. Он нашел номер через управляющую компанию поселка — там дали неохотно, но дали.
Лещенко взял трубку на третьем гудке.
— Слушаю.
— Это Коваль. Я работал у четырнадцатого дома в «Серебряном бору». Месяц назад.
Пауза. Не долгая.
— Помню, — сказал Лещенко.
— Я звоню не по поводу того, что было, — сказал Коваль. — Звоню по поводу вашего забора. Я обратил внимание, когда работал рядом: у вас просадка по левому краю, там, где столбы стоят у дороги. Это значит, что под забором идет подмыв — возможно, из-за той трубы, что прорвали в ноябре. Если не заняться, через год-два столбы поведет.
Долгая пауза.
— Вы мне советуете? — спросил Лещенко.
— Я говорю то, что видел. Делайте с этим что хотите.
Ещё пауза.
— Вы умеете с заборами?
— Умею, — сказал Коваль. — Но это не почему я звоню. Звоню потому что видел проблему и не сказать о ней было бы неправильно. Если нужен подрядчик — могу дать контакт хорошего человека.
Долгая тишина.
— Дайте, — сказал Лещенко.
Коваль продиктовал номер Вити — у того было небольшое дело именно по заборам, он как раз искал объекты. Потом добавил:
— Это Витя. Он мой человек. Сделает нормально и по честной цене.
— Хорошо, — сказал Лещенко. Тон у него был другой. Не теплый — он, наверное, не умел теплым, — но другой. Как у человека, которого застали врасплох чем-то, чего он не ожидал.
— Всего доброго, — сказал Коваль и нажал отбой.
Витя потом звонил и говорил, что Лещенко оказался нормальным заказчиком — не вежливым, но честным, платил по договору и не придирался к мелочам. Коваль выслушал, сказал «хорошо» и вернулся к тому, чем занимался.
Послесловие
В мире, который привык делить людей на тех, кто командует, и тех, кто исполняет, всегда найдется человек, который не принимает это деление. Не потому что он борется с системой — борьба с системой требует слишком много энергии, которую лучше потратить на работу. А потому что внутри у него есть что-то, что не нуждается в чужом разрешении.
Это не героизм. Это не вызов. Это просто позиция, у которой есть корни — глубже, чем кашемировое пальто, глубже, чем золотые часы, глубже, чем связи в управляющей компании.
Плитка, которую Коваль положил у четырнадцатого дома, простоит тридцать лет. Он её не увидит — некогда, другие объекты, другие города. Но где-то в «Серебряном бору» по этой дорожке ходят люди, и она держит их вес ровно, как и должна. Работа сделана. Этого достаточно.
Настоящий мужчина — это не тот, кто громче кричит или выше стоит в иерархии. Это тот, чья работа стоит после того, как он ушел, и чье молчание весит больше, чем чужие слова.
Конец