После разговора с Натальей и признаний мужа я чувствовала себя так, будто стою на тонком льду.
Каждый шаг — трещина.
Каждое слово — удар.
Каждый взгляд — попытка понять, кто передо мной: человек, которого я любила, или незнакомец, который жил рядом, но давно ушёл.
Он старался.
Готовил ужин.
Звонил днём.
Писал сообщения: «Как ты?»
Но между нами стояло то, что он построил сам: ложь, молчание и чужой ребёнок, которого он называл «малышом».
Я пыталась жить как раньше.
Но раньше уже не существовало.
Через неделю после того разговора он сказал:
— Нам нужно поговорить.
Я устала от этих слов.
Каждый раз после них открывалась новая рана.
— Говори, — ответила я.
Он сел напротив.
Пальцы сцепил в замок — так он делал, когда боялся.
— Я хочу быть честным до конца.
— Поздновато.
— Я знаю. Но… есть ещё кое-что, о чём ты должна знать.
Я почувствовала, как внутри всё сжалось.
— Только не говори, что у тебя есть ещё одна семья, — попыталась я пошутить.
Он не улыбнулся.
— Нет. Но… — он глубоко вдохнул. — Я брал кредиты.
Я закрыла глаза.
— Сколько?
— Много.
— Насколько много?
— Больше, чем ты думаешь.
Я встала.
Пошла к окну.
Открыла его — воздух был холодным, но я не чувствовала холода.
— Скажи сумму.
— Полтора миллиона.
Я обернулась.
— Ты… что?
— Я думал, что смогу закрыть. Думал, что найду работу. Думал… — он замолчал. — Я думал, что справлюсь.
Полтора миллиона.
Пока он «помогал» чужой семье, он тянул нашу в яму.
— На что ты их взял?
— На… — он сглотнул. — На лечение Артёма.
У меня подкосились ноги, и я схватилась за спинку стула.
— Ты… брал кредиты… на чужого ребёнка?
— Он болел. Сильно. У него были приступы. Я… не мог оставить их.
— А нас ты мог оставить?
— Я не оставлял!
— Ты оставил нас в долгах! Ты оставил меня в неизвестности! Ты оставил нашу дочь без отца! Но чужому ребёнку ты был готов отдать всё?
Он опустил голову.
— Я не думал.
— Ты никогда не соображал. Ни обо мне, ни о дочери. Ты думал только о том, чтобы чувствовать себя нужным.
Он молчал.
Я смотрела на его опущенные плечи и не знала, что хуже — злоба или эта пустая покорность.
Вечером я поехала к Наталье.
Не чтобы обвинять — чтобы понять.
Она открыла дверь сразу, будто ждала меня.
— Он сказал вам? — спросила она.
— Да.
— Я не просила его брать деньги. Я не знала. Он приносил продукты, лекарства… но я думала, что это его зарплата.
— У него не было зарплаты.
— Я узнала только вчера. Он пришёл… плакал. Сказал, что всё разрушил. Что не знает, как жить дальше.
Я села на стул.
Артём играл на ковре машинками.
Он поднял голову, посмотрел на меня — и улыбнулся.
У него были такие же глаза, как у моего мужа.
Я смотрела в них и не могла вымолвить ни слова.
— Он любит вас, — сказала Наталья. — Но он привязался к Артёму. Он говорил, что боится потерять его.
— А меня он не боялся потерять?
— Боялся. Но… — она вздохнула. — Он думал, что вы сильнее.
Эта фраза ударила сильнее всех.
— Он ошибся, — сказала я. — Я не сильная. Я просто устала.
Когда я вернулась домой, он сидел на полу в коридоре.
Как тогда, ночью.
Только теперь в глазах не было страха — была пустота.
— Я всё разрушил, — сказал он.
— Да.
— Но я хочу всё исправить.
— Это невозможно.
— Я буду работать. Возьму подработки. Верну деньги.
— Дело не в деньгах.
— А в чём?
— В том, что ты жил две жизни. И ни в одной из них не было меня.
Он закрыл лицо руками.
— Я не хочу тебя терять.
— Ты уже потерял.
Он поднял голову.
— Дай мне шанс. Один.
— Нет.
— Почему?
— Потому что впереди ещё одна правда. И я боюсь, что она будет хуже всех.
Он побледнел.
— Какая правда?
— Я узнаю завтра.
Он хотел спросить, но я ушла в спальню и закрыла дверь.
Потому что завтра я собиралась сделать то, чего боялась больше всего: проверить, действительно ли Артём — его сын.