– Я считаю, что Саша должен быть моим! Я его люблю. Он любит меня. Ты нам только мешаешь. Отпусти его. Вцепилась в него своими когтями и не отпускаешь. Теперь он мой. Тебе придётся подвинуться. И вообще, твой поезд ушёл!
Лена выпалила всё на одном дыхании. Как будто две недели учила монолог перед зеркалом и боялась забыть хоть слово.
Арина стояла в дверном проёме и молча ждала, пока девушка договорит. Не перебивала, не дёргалась. Просто смотрела, спокойно, как смотрят на витрину, мимо которой проходишь без намерения зайти.
Осмотрела Лену с ног до головы. На вид лет двадцать пять, не больше. Каштановые волосы до лопаток, фигура, которую не портил даже застиранный домашний халат. Подбородок задран вверх, но уголки губ подрагивают. Играет уверенную, а внутри вся на нервах.
– Решила? И это стало твоей самой большой ошибкой, – сказала Арина негромко и прошла мимо Лены в квартиру.
Квартира, которая выдала хозяйку
Первое, что бросилось в глаза: цвет. Все цвета разом, без разбора и без вкуса. Розовые подушки на ядовито-зелёном диване, оранжевые шторы рядом с бирюзовой стеной, картина с закатом в золотой раме и свечи пяти оттенков на полке. Ничего не сочеталось друг с другом.
Арина двенадцать лет работала дизайнером интерьеров. Она давно научилась читать людей по их жилищу. Это говорило одно: хозяйка отчаянно хочет казаться яркой. Но понятия не имеет, какая она сама, без чужого одобрения.
На журнальном столике лежал мужской ремень. Итальянская кожа, серебряная пряжка. Арина узнала его мгновенно. Она сама выбирала этот подарок на сорокалетие мужа.
– Почему же ошибкой? Мне кажется, нам давно пора пообщаться! – Лена закрыла входную дверь и продолжала улыбаться, но уже натянуто.
Арина развернулась. Подошла вплотную. Потом ещё на полшага ближе. Лена инстинктивно отступила назад, и улыбка медленно сползла с её лица. Арина взяла её за подбородок, крепко, как берут непослушного ребёнка, который не понимает, что сейчас не время капризничать.
– Когда кажется, креститься надо.
Отпустила. Прошлась по комнате. На подоконнике стоял маленький кактус в расписном горшке с надписью маркером: «Ты! моё! солнце!» Сашин почерк. Восклицательный знак после каждого слова. Он и ей когда-то так подписывал открытки.
Лена потирала покрасневший подбородок.
– Ты думаешь, что напугаешь меня? Он сам ко мне пришёл. Сам. Ты хоть это понимаешь?
– Понимаю.
– Тогда зачем ты здесь?
Арина обернулась. Посмотрела Лене в глаза и сказала то, чего девушка совершенно не ждала:
– Чай есть?
Две чашки и тишина
Лена готовилась к войне. К крику, к пощёчине, к обвинениям, может быть, даже к полиции. Но не к женщине, которая спокойно садится на её зелёный диван, кладёт сумку рядом и закидывает ногу на ногу, будто пришла к подруге поболтать и спрашивает про чай.
Сорок лет, а выглядит так, что Лене стало неуютно. Гладкая кожа, ровная осанка, красивая фигура, пальто, которое стоит дороже всей Лениной мебели. Ни тени суеты во взгляде. Как это вообще возможно, когда твой муж полгода приходит к другой?
– Зелёный, если найдётся, – напомнила Арина.
Лена ушла на кухню. Загремела чашками, два раза полезла в один и тот же шкафчик. Вернулась с подносом, стараясь не расплескать.
– Ты странная, – сказала Лена, ставя чашку перед гостьей.
– Нет. Я просто давно через всё это прошла.
– Через что?
– Через иллюзию, что Саша способен быть с одной женщиной.
Лена села в кресло рядом. Взяла свою чашку двумя ладонями, будто грела руки, хотя в квартире было тепло.
– Он рассказывал тебе, что мы давно чужие люди? – спросила Арина. – Что он несчастен? Что у нас всё только ради детей?
Лена хотела ответить, но слова застряли где-то на полпути.
– Откуда ты…
– Потому что Ире он говорил то же самое. И Кате. И Марине до них.
В квартире повисла тишина. Только холодильник гудел на кухне и за стеной у соседей бубнил телевизор.
Четвёртая за пять лет
Арина расстегнула сумку. Достала обычный бумажный конверт без надписей и марок. Положила на журнальный столик рядом с Сашиным ремнём.
– Открой.
Лена посмотрела на конверт так, как смотрят на письмо из налоговой: вроде бумага, а внутри может оказаться что угодно. Потом всё-таки взяла. Вскрыла.
Четыре фотографии. На каждой Саша. И на каждой рядом с ним другая женщина. А улыбка у него одна и та же: мальчишеский прищур, морщинки у глаз, чуть наклонённая голова. Его фирменная. От неё у Лены полгода назад перехватило дыхание на первом свидании.
– Это Ира, – Арина говорила ровным голосом, будто зачитывала отчёт. – Администратор из фитнес-клуба. Ей было двадцать три. Продлилось восемь месяцев. Это Катя, бухгалтер на полставки в его офисе. Двадцать шесть лет, полгода. А это Марина. С ней тянулось дольше, почти год. Единственная, кто позвонила мне сама.
Лена перебирала карточки. Одна выскользнула из пальцев и упала на ковёр. Арина не стала поднимать.
– Марина позвонила и сказала: «Он обещал уйти от вас. Три раза обещал. Я ждала. А он просто перестал брать трубку.» Знаешь, что я ей ответила?
Лена покачала головой.
– Я сказала: добро пожаловать в клуб.
Снова повисла тишина. Лена медленно положила фотографии на стол. Рядом с его ремнём, его кактусом и переписками в телефоне, которые она перечитывала перед сном, как колыбельную.
– Зачем ты мне всё это показываешь?
– Потому что мне никто не показывал.
Арина сделала глоток чая. Зелёный, правильно заваренный. Хоть что-то Лена умела.
– Я обо всём узнавала сама. По кусочкам. По запаху чужих духов на рубашке. По выпискам с банковской карты. По его привычке класть телефон экраном вниз, стоило мне подойти ближе. И я думала: ну всё, теперь он точно изменился.
– Но он говорил мне, что любит…
– Любит? Он и сам верит в это. В этом вся ловушка, Лена. Он правда что-то чувствует, когда знакомится с новой девушкой. Что-то яркое, настоящее. На месяц, на два, иногда на полгода. А потом ощущения выдыхаются, и он идёт за следующей порцией. Как за утренним кофе. Не потому что злой, а потому что не умеет иначе.
Лена молчала. Арина продолжила, чуть тише.
– Он не обманщик в привычном смысле. Он верит в свои слова ровно в ту секунду, когда их произносит. «Ты особенная.» «С тобой всё по-другому.» «Я такого ещё не чувствовал.» Он говорил это Ире. Кате. Марине. Теперь тебе. И всякий раз был искренним. Вот что по-настоящему пугает.
– Ты хочешь, чтобы я его бросила.
– Нет.
Лена подняла глаза.
– Нет?
– Я хочу, чтобы ты знала правду. А что с ней делать, это только твоё решение. Ира ушла сразу. Катя цеплялась ещё три месяца. Марина ушла, вернулась, снова ушла. У каждой своя дорога. И решать за тебя я не собираюсь.
Кольцо в кармане пальто
Арина встала. Поправила пальто, подхватила сумку.
В дверях Лена спросила тихо, почти шёпотом:
– А ты? Ты-то почему до сих пор с ним?
Арина обернулась. И Лена впервые увидела в её лице не злость и не снисходительность, а что-то совсем другое. Усталость. Не ту, что проходит после сна. А ту, что копится слой за слоем, год за годом, и однажды становится тяжелее любой привязанности.
– А я уже не с ним.
Сказала просто. Без надрыва.
– Документы у юриста с прошлой пятницы. Квартиру продаём. Дети в курсе. Я пришла к тебе не отвоёвывать мужа. Я пришла, чтобы ты не потратила на это свои лучшие годы. Как потратила я.
Лена стояла в дверях и смотрела, как Арина идёт по коридору к лифту. Ровная спина, уверенный шаг. Ни одного лишнего движения.
В лифте Арина поймала своё отражение в зеркальной стенке. Сняла обручальное кольцо. Повертела в пальцах. Восемнадцать лет. Трое детей. Четыре девушки, о которых она знала. И, скорее всего, были те, о которых нет.
Положила кольцо в карман пальто. Не выбросила. Просто убрала. Как вещь, которая больше не нужна, но хранит в себе целую прожитую жизнь.
Двери открылись на первом этаже. Майский ветер ударил в лицо, мокрый и свежий. И Арина вдруг почувствовала, что дышит иначе. Глубже. Свободнее. Впервые за очень долгое время.
Телефон зазвонил в сумке. На экране высветилось: «Саша».
Две секунды. И она отклонила вызов.
А Лена всё стояла в дверях. Фотографии лежали на журнальном столике рядом с его ремнём, его кактусом и его словами, которые ещё вчера казались любовью.
Она взяла телефон. Открыла переписку с Сашей. Последнее сообщение, вчера в полночь: «Ты моя единственная. Скоро всё изменится, обещаю.»
Перевернула одну из фотографий. На обороте чужим женским почерком было написано: «Он и мне говорил то же самое. Слово в слово.»
Лена опустилась в кресло. Закрыла глаза. И впервые за полгода задала себе вопрос, который не решалась произнести вслух: а что если всё, что она чувствовала, было не любовью? Что если это просто роль, которую он играет снова и снова, с новым лицом напротив?
Чашка с остывшим чаем стояла на столе не тронутой. Та, из которой пила Арина, была пустой.
За окном шёл апрельский дождь. Квартира вдруг показалась чужой. Оранжевые шторы, бирюзовые стены, розовые подушки. Всё это она покупала, чтобы начать новую жизнь. Яркую, особенную. Для него.
А кто она без этой роли? Какого цвета её собственные стены?