После истории Марии Фёдоровны Якунчиковой (статья о ней здесь: https://dzen.ru/a/afdQaJ5lPXeDhyhI) может показаться, что мы уже всё поняли про богатых женщин с пяльцами, промыслами и спасением русского искусства от окончательной культурной гибели. Сидит себе дама в хорошем платье, вокруг неё вьются художники, где-то рядом крестьянки вышивают, Париж одобрительно кивает, потом всё заканчивается революцией, эмиграцией и тихим послесловием под французским небом. Очень красиво, очень грустно, очень по-русски.
Но Мария Клавдиевна Тенишева, думаю, на такую формулировку посмотрела бы строго. Потому что записывать её просто в «покровительницы искусств» — это как назвать пожарную каланчу милой башенкой. Формально вроде бы не совсем ложь, но смысл потерян почти полностью.
Тенишева была не из тех женщин, которые ласково накрывают художников кружевным зонтиком и время от времени выдают им деньги на краски. Она была человеком гораздо более неудобным: энергичным, властным, самолюбивым, одарённым и с тем самым характером, при котором обычная усадьба внезапно превращается в художественный центр, гостиная — в школу, коллекция — в музей, а увлечение эмалью — в серьёзную научную работу.
О княгинях вообще принято думать легкомысленно. Княгиня — это, казалось бы, женщина в платье, которая красиво перемещается между гостиными, принимает букеты, слегка страдает от непонимания и в нужный момент садится позировать для портрета. Тенишева для портретов, кстати, годилась прекрасно. Её писали Репин, Серов, Коровин, Врубель. Уже один этот список звучит так, будто женщина просто так вошла в историю и сразу попала в VIP-зону русской живописи.
Но портреты в её случае немного обманывают. Смотришь на уверенную, красивую, собранную даму и думаешь: ну да, богатая меценатка, всё при ней. А потом начинаешь читать биографию и понимаешь, что при ней были не только сундуки с драгоценностями и знакомства с великими, но и школы, мастерские, рисовальные классы, музей древностей, изучение эмали, ссоры, обиды, разочарования и совершенно несносное желание не просто любоваться искусством, а заставить его работать.
Родилась Мария Клавдиевна в Петербурге в 1858 году как Мария Пятковская. Начало у неё было не то чтобы сказочное. Мать вышла замуж уже после рождения девочки, в семье отчима Марию не особенно приняли, а слухи потом упорно приписывали ей происхождение от Александра II. Слухи — вещь удобная: звучат эффектно, проверяются плохо, биографию украшают мгновенно. Но даже без императорского флёра понятно, что детство у неё было не сахарная вата.
Материально она, кажется, не нуждалась. А вот с теплом, признанием и нормальным ощущением «я здесь своя» было сложнее. В воспоминаниях Тенишевой есть грустная деталь: друзьями она называла картины в доме отчима. Звучит изысканно, почти художественно, пока не задумаешься, что ребёнок обычно дружит с картинами не от избытка счастливого общения с живыми людьми.
В 1869 году Марию отдали в частную гимназию Марьи Спешневой, где учили серьёзно, по программам мужских реальных училищ. То есть не только «как прилично сидеть, вышивать и не раздражать взрослых своим мнением», а история, языки, естественные науки – нормальное такое образование. И это очень важно: потом вся жизнь Марии будет устроена именно так. Если петь — то учиться у знаменитой Матильды Маркези в Париже. Если рисовать — то не на уровне милого альбомчика. Если эмаль — то не просто «ах, блестит», а технология, история, эксперименты и диссертация.
С такими людьми, наверное, непросто жить. Они всё время хотят понять, как устроена вещь, зачем она существует и нельзя ли сделать лучше. А окружающие ведь часто хотят просто спокойно пить чай и не отрываться лишний раз на абстрактные дела.
В 1876 году Мария вышла замуж за правоведа Рафаила Николаева. Через год родилась дочь, но брак оказался несчастливым. Сама Тенишева позже называла его «душной скорлупой». Формулировка отличная: сразу понятно, что семейное гнездо получилось не гнездом, а упаковкой без воздуха. Приличной женщине того времени полагалось бы сидеть внутри, беречь репутацию и утешаться мыслью, что зато всё как у людей. Но Мария Клавдиевна довольно быстро поняла, что «как у людей» — это не всегда аргумент. Иногда это приговор.
Она уехала в Париж с дочерью и служанкой, чтобы учиться вокалу. Голос у неё был хороший, перспективы тоже были. Ей даже предлагали карьеру певицы. Но Тенишевой этого оказалось мало. Для другого человека сцена, Париж и возможность выступать были бы пределом мечтаний. А Мария Клавдиевна посмотрела на всё это и решила, что судьба у неё, видимо, заказала не тот тариф.
В Париже она ходила по музеям, брала уроки рисования в Лувре, всё больше интересовалась прикладным искусством и постепенно нащупывала свой главный путь. Ей было мало быть исполнительницей. Мало быть украшением сцены. Мало быть образованной дамой, которая красиво рассуждает о прекрасном. Она хотела создавать вокруг искусства среду — такую, где учатся, работают, спорят, делают вещи и что-то оставляют после себя.
После возвращения в Россию и развода Мария оказалась в Талашкине Смоленской губернии у подруги детства Екатерины Святополк-Четвертинской. Тогда Талашкино ещё не было легендой, не называлось «русскими Афинами» и не стояло рядом с Абрамцевым как художественный центр. Просто имение, место, где можно прийти в себя после неудачного брака и немного пожить не под чужим давлением.
Но есть люди, которые приезжают в усадьбу отдохнуть и действительно отдыхают. А есть Тенишева. Такая приедет, оглядится и через некоторое время начинает думать: где тут открыть школу, кого пригласить из художников, как устроить мастерские, что делать с крестьянскими детьми и почему вообще все вокруг так спокойно живут без плана культурного возрождения России.
В 1892 году она вышла замуж за князя Вячеслава Николаевича Тенишева — промышленника, богатого человека и крупную фигуру в деловом мире. Родня мужа, конечно, была не в восторге: прошлый брак, ребёнок, характер, бесприданница, да ещё и женщина с собственной волей. Полный набор тревожных сигналов для людей, которые любят, чтобы невестка была тихой, удобной и желательно без биографии.
Но этот брак дал Марии Клавдиевне то, что ей было необходимо: титул, деньги, пространство и ресурсы. Вот тут можно было бы наконец успокоиться. Княгиня, обеспеченная жизнь, Петербург, гости, портреты, коллекции. Чего ещё надо женщине конца XIX века, которой общество и так уже выдало больше свободы, чем собиралось?
Но Тенишева не умела останавливаться на «достаточно».
При заводе в Бежице она занималась ремесленными училищами, вечерними курсами, клубом. Во Флёнове рядом с Талашкином появилась школа для крестьянских детей. И тут важно не скатиться в сусальное «барыня полюбила народ». Любовь любовью, но у Тенишевой всё быстро становилось практическим делом. Детей учили не только грамоте, но и ремеслу, рисованию, гончарному делу, вышивке, сельскому хозяйству. То есть речь шла не о том, чтобы умилиться сарафану и записать песню, а о том, чтобы дать человеку навык.
А навык, как известно, штука опасная. Человек с навыком уже не просто трогательный представитель народа на фоне берёзки. Он умеет делать вещь. А если умеет делать вещь, то может заработать, выбрать, отказаться, задать вопрос. В общем, начинает портить красивую картинку всеобщего благолепия.
В Петербурге Тенишева тоже не стала просто княгиней с приятным салоном. Её дом на Английской набережной стал местом, где бывали художники, музыканты, люди искусства. Но главное — там появилась студия-мастерская для подготовки молодых людей к поступлению в Академию художеств. Занятиями руководил Репин.
Вот это чистая Тенишева: если в дом пришёл Репин, пусть не только беседует и пьёт чай, пусть ещё кому-нибудь пользу принесёт. Если есть гостиная — она должна работать. Если есть связи — они должны помогать ученикам. Если есть деньги — они должны превращаться не только в фарфор, но и в образование. Рядом с такой женщиной даже диван, наверное, чувствовал себя недостаточно социально полезным.
В 1898 году она поддержала первые выставки «Мира искусства», помогала Дягилеву, Бенуа и другим видным деятелям Серебряного века. И тут, разумеется, не надо рисовать идиллию: добрая княгиня пришла, художники прослезились, и все дружно ушли в вечность. Искусство — дело не только про вдохновение. Там всегда рядом амбиции, деньги, обиды, расчёты и люди, которые умеют вовремя поднести красивую идею к кошельку.
Муж Тенишевой, говорят, прекрасно понимал, что Дягилеву от княгини нужны прежде всего средства. Возможно, был прав. Но в искусстве вообще мало что делается в стерильных условиях бескорыстной любви. Разговоров о великом у нас всегда было много. Денег и людей, готовых тратить их на рискованные художественные проекты, — меньше.
Главной же территорией Марии Клавдиевны стало Талашкино. Вот там она развернулась по-настоящему. Обычная усадьба начала подозрительно напоминать маленькое культурное государство. Там бывали и работали Малютин, Рерих, Врубель, Репин, Дягилев, Шаляпин, Стравинский. Но Талашкино важно не только громкими фамилиями, которые удобно перечислять через запятую для повышения духовной культуры текста.
Важно другое: Тенишева попыталась соединить школу, ремесло, крестьянский труд, художников, музейную старину и современную декоративную культуру. В мастерских делали мебель, керамику, вышивки, декоративные вещи в неорусском стиле. То есть это была не дача для вдохновенных прогулок, а место, где русская сказка должна была перестать быть сказкой и начать производить столы, ковши, орнаменты, изразцы и головную боль для всех причастных.
Особенно хорош «Теремок» во Флёнове, построенный по проекту Сергея Малютина. Он выглядит так, будто русская сказка не выдержала, вышла из книжки и потребовала себе отдельное здание. Нарядный, резной, декоративный, почти нахальный. Не домик, а заявление: народные мотивы не обязаны тихо лежать в сундуке под нафталином. Они могут становиться архитектурой, школой, витриной, стилем и поводом для споров.
В этом вся Тенишева. Ей мало было «сохранить». Она хотела показать, оформить, поставить на видное место и сказать: смотрите, это не деревенская пыль, это художественный язык.
Рядом с Талашкином она строила храм Святого Духа, к работе над которым был привлечён Николай Рерих. И опять тот же почерк: если храм — то не просто «как положено», а так, чтобы древность, символизм, декоративность и современное искусство встретились в одном месте. Тенишева будто всё время спорила с мыслью, что большая культура живёт только в столицах. Нет, говорила она делами, можно сделать так, чтобы в Смоленской губернии учились дети, работали мастера, приезжали художники, создавались вещи и собирался музей.
Правда, для этого надо быть богатой княгиней с упрямством ледокола. Мелочь, конечно.
После смерти мужа в 1903 году она не ушла в благородное вдовье растворение на фоне портьер. Вместе с Екатериной Святополк-Четвертинской Тенишева ездила по старым русским городам — Владимиру, Суздалю, Костроме, Угличу, Новгороду — и собирала древнерусское искусство. И снова не в режиме «какой милый ковшик, поставлю у себя на полку». На основе этих собраний в Смоленске появился музей «Русская старина». В 1905 году он открылся, позже коллекцию показывали в Лувре, а в 1911 году Тенишева передала музей Смоленскому отделению Московского археологического института.
Вот тут история про «коллекционирование для души» заканчивается окончательно. Душа душой, но когда из вашей души получается музей, это уже общественное явление.
А потом пришла революция 1905 года и напомнила, что народ, ради которого баре строят школы, не обязан вести себя как благодарный хор в финале благотворительного концерта. Начались волнения, забастовки, пожары. То, что Тенишева воспринимала как очаги культуры, оказалось внутри большой социальной трещины.
С ней здесь можно спорить. И нужно. Она много делала, но оставалась княгиней, хозяйкой, человеком своего класса, который хотел просвещать народ сверху вниз. А народ иногда, неблагодарная стихия такая, не хочет быть объектом чужого прекрасного проекта, даже если проект украшен Рерихом, Малютиным и эмалями.
После 1905 года она уехала во Францию, коллекции постепенно вывозились для сохранения, а Париж снова стал для неё и убежищем, и витриной. Русское искусство в Европе как раз входило в моду, и Тенишева показывала предметы декоративно-прикладного искусства из своего собрания. Получается удивительная петля: сначала она строит Талашкино как русскую художественную сказку на смоленской земле, потом вынуждена показывать эту сказку за границей, потому что дома становится всё тревожнее.
Париж, конечно, аплодировал. Париж вообще любит аплодировать чужим национальным стилям, особенно когда они красиво подсвечены и не требуют решать, что делать с русской деревней на самом деле.
Вернувшись в Россию, Тенишева увидела Талашкино уже другим. В её воспоминаниях есть страшное по ощущению признание: «Я же теперь живу на кладбище». Это не поза, а состояние человека, который вложил в место столько сил, что каждый пустой угол начинает выглядеть как личное поражение. Бывшая мастерская, бывшая школа, театр без жизни — всё это било не как хозяйственная неприятность, а как конец целой вселенной.
Но она всё равно продолжала работать. Помогала Смоленску, занималась музеем, вернулась к эмали. И вот тут окончательно становится понятно: перед нами не просто богатая дама, которая любила красивые вещи и давала деньги талантливым мужчинам. Тенишева сама была художницей-эмальером и исследовательницей. Она изучала древние техники, экспериментировала, работала с материалом руками и головой. В 1916 году защитила диссертацию «Эмаль и инкрустация» в Московском археологическом институте.
Вот вам и княгиня. Не сидит в шезлонге, не выбирает веер под настроение, а защищает диссертацию по эмали, потому что блестящие штучки — это, оказывается, не только красиво, но и технологически, исторически, научно. Какая досада для всех, кто привык делить мир на «серьёзное мужское дело» и «женщины опять что-то красивое разглядывают».
Во время Первой мировой войны работа в Талашкине почти остановилась. В Смоленске Тенишева открыла лазарет для раненых. А потом пришёл 1917 год, и стало ясно, что прежний мир не просто треснул, а сложился внутрь себя, прихватив усадьбы, музеи, привычные связи, социальные роли и надежду, что «как-нибудь образуется».
В 1918 году Мария Клавдиевна вместе с Екатериной Святополк-Четвертинской через Крым уехала во Францию. Уехала не потому, что Россия ей надоела и захотелось круассанов под более культурным небом. Уехала потому, что её мир был уничтожен, а сама она в новой реальности была слишком очевидным представителем старого: княгиня, меценатка, владелица, собирательница, хозяйка Талашкина. Полный комплект для исторической мясорубки.
Последние годы она прожила во Франции, в Вокрессоне под Парижем, на вилле, которую друзья называли «Малое Талашкино». Название почти смешное и почти невыносимое. Человек всю жизнь строил художественную территорию на русской земле, а в итоге от неё остался маленький филиал в эмиграции, где снова собирались свои, снова вспоминали, снова работали и пытались не дать прошлому окончательно превратиться в пепел.
Марии Клавдиевны не стало в 1928 году. Её похоронили во Франции; надгробие выполнил Иван Билибин. И это почти слишком красиво для реальности: Билибин, русская сказка, эмигрантское кладбище и женщина, которая всю жизнь пыталась доказать, что старина — это не пыльная рухлядь, а живой источник формы, цвета, ремесла и достоинства.
Чему нас учит эта история? Наверное, тому, что меценатство бывает очень разным. Можно дать денег и получить благодарность. Можно купить картину и повесить её в гостиной. Можно держать салон, где все будут красиво скучать. А можно открыть школу, мастерские, музей, поддержать художников, заняться эмалью, поссориться с половиной современников, разочароваться, уехать, снова работать и всё равно оставить после себя не только портреты, но и целую художественную территорию.
Мария Клавдиевна Тенишева не была доброй феей русских промыслов. Феи вообще существа подозрительные: взмахнула палочкой, устроила спецэффект и исчезла, а кто потом будет мыть пол после бала — не её забота.
Тенишева была не фея. Она была хозяйка большого, нервного, красивого и трудного дела. Иногда резкая, иногда самолюбивая, иногда, наверное, невыносимая. Но именно такие женщины и делают то, что потом аккуратно называют «культурным наследием», будто оно само выросло на берёзке между двумя закатами.
Она могла просто быть княгиней. Могла принимать гостей, петь романсы, собирать приятную коллекцию и красиво стареть среди портретов.
Но ей понадобилось больше.
Талашкино. Школы. Мастерские. «Русская старина». Эмаль. Диссертация. Париж. Лувр. Рерих. Малютин. Дягилев. Дети рабочих. Крестьянские ученики. Собственная художественная вселенная, которую история потом потрепала, разорвала, выдавила за границу, но так и не смогла сделать небывшей.
И вот за это её действительно стоит помнить.