Мы привыкли читать Чехова со школьной скамьи, где все расставлено по полочкам: Раневская и Гаев — прошлое (безвольное, умирающее), Лопахин — настоящее (хищное, деляческое), Петя и Аня — будущее (розовое, туманное). Схема удобная, понятная, но Чехов — не Островский, у него нет положительных и отрицательных героев, нет борющихся сторон и однозначных виноватых. Он отказывается от деления персонажей на «хороших» и «плохих». А значит, и смеяться над его героями просто так — неловко и грустно.
Сегодня мы снимем привычные очки и посмотрим на «Вишнёвый сад» под другим углом — тем, который позволяет увидеть за каждым персонажем живого, страдающего человека. И когда вы его увидите, смеяться вдруг перехочется.
«Я купил. Я купил сад»: почему Лопахин — не триумфатор, а неврастеник
Ермолай Алексеевич Лопахин — самый противоречивый образ пьесы. Сын крепостного, ставший миллионером, он предлагает Раневской единственный реальный план спасения: разбить сад на участки и сдавать их под дачи. Она не слушает. Он повторяет — она плачет. Он покупает сад с аукциона и с торжеством объявляет об этом, но… «ломает руки и опускается на колени перед Раневской». Победитель? Не похоже.
Лопахин — не человек силы и натиска. Он — «выражение бессильной силы, пленник бессмысленного разрушения». Вырубка сада и продажа участков только внешне кажется выгодной, но «с высоты истины уничтожение красоты бессмысленно». А он чувствует эту красоту — он ведь единственный, кто говорит о саде с восторгом: «В саду бело-бело, зацвел, не узнать». Трагедия Лопахина в том, что он не осознаёт собственного звериного начала, между его помыслами и поступками лежит пропасть. Он не хочет передавать сад в чужие руки — и покупает его, потому что считает себя его частью. Себя он называет «хамом и кулаком». И это не бравада — это приговор самому себе.
Купил — и что дальше? Вырубил — что осталось? Пустота.
«О мой милый, мой нежный сад»: Раневская — не паразит, а человек без якоря
Школьные учебники часто упрекают Любовь Андреевну в безволии, ветрености, неумении распоряжаться деньгами. Да, она сорит последними средствами, рвёт телеграммы из Парижа, а потом собирается обратно во Францию, оставляет приёмную Варю «почти без средств к существованию». Но взгляните иначе: перед нами женщина, которая потеряла мужа, потом утонул семилетний сын Гриша. Она сбежала во Францию, потому что здесь, в имении, каждый уголок напоминает о смерти. Сад цветёт — она вспоминает детство, но тут же — «покойная мать в белом платье». Радость и горе сплелись в один тугой узел.
Горький назвал Раневскую «эгоистичной, как ребёнок, и дряблой, как старик». Но ребёнок — не обидное слово. Ребёнок не умеет управлять своей жизнью, он плывет по течению. Раневская не знает, чего хочет. Она целует шкаф и обращается к детской — потому что прошлое безопаснее настоящего. Она не враг Лопахину, она просто не умеет жить так, как он предлагает. Обвинять её некому. Нет у Чехова виноватого. Есть общее, медленное, затягивающее, как болото, течение обыденной жизни.
«Вся Россия наш сад»: почему Петя Трофимов — не герой, а тоже потерянный человек
«Вечный студент», «недотёпа», «облезлый барин». Петя много говорит — о труде, о будущем, о том, что «надо перестать восхищаться собой». Он зовёт Аню к новому саду, прекрасному, роскошному. Но — вопрос: что Петя сделал сам? Перебивается с хлеба на воду, вечно доказывает что-то, спорит, критикует. А вот предложить конкретный план… не предлагает.
Петя — человек без корней. Он легко отказывается от сада, потому что для него сад — символ крепостничества, прошлого греха. Аня, вдохновлённая его речами, готова бежать в это прекрасное неопределённое «далеко». Но Чехов не зря даёт Пете прозвище «облезлый барин» и смешные черты: он тоже потерян. Он не знает, куда идти. Он только чувствует, что старый мир рухнул, а нового ещё нет. «Мы отстали лет на двести, — говорит он. — У нас нет ещё ровно ничего».
«Если против какой-нибудь болезни предлагается очень много средств, то это значит, что болезнь неизлечима», — замечает герой пьесы. Петя — «лекарство», которое не лечит, потому что диагноз поставлен неверно.
«Кончилась жизнь, слава богу»: почему старый Фирс — самый страшный символ
Пока Раневская и Гаев уезжают, пока Лопахин торжествует, а Петя с Аней рвутся в будущее — в опустевшем доме остаётся старый слуга Фирс. Его забыли. Он ложится на диван и тихо говорит: «Кончилась жизнь… слава богу». И звучит оборвавшаяся струна.
Обычно Фирса считают символом уходящей России, крепостничества, патриархальности. Но спектакль Виктора Гульченко предлагает иное прочтение: Фирс — «оживший тотем усадьбы, её вечный хранитель, гений места, глыба физической мощи и нравственного здоровья», рядом с которым «молодые лица эпохи модерна кажутся дряхлой немощью». Фирс — единственный, кто всю жизнь служил, делал, работал. Он не рефлексирует, не философствует, не ищет смыслов. Он просто есть. И когда его забывают — рушится последняя связь. Не Раневская уходит, и не Лопахин вырубает. Рушится связь времен. А Фирс остается — как укор всем разговорам о будущем, которые так и не стали делами.
Так что же это — комедия или трагедия?
Чехов настоял на жанре «комедия». Художественный театр поставил драму, чуть не трагедию. Кто прав? Оба. Потому что смех здесь — не над персонажами, а над положением: мы все смешны в своей беспомощности перед жизнью. Но когда занавес закрывается, мы не хохочем. Мы молчим под звук лопнувшей струны и стук топора. «Вся Россия — наш сад», — говорит Петя. И его вырубают. Россия уходит под дачи. Никто не счастлив. Лопахин купил — и не рад. Раневская уехала — и не спаслась. Аня убежала в «новый сад» — но есть ли он?
Это — чеховский жанр, который литературовед Игорь Сухих назвал сочетанием смеха и слёз. За кажущейся нелепостью персонажей скрывается трагедия: все они прожили жизнь, которая не задалась. И никто не виноват.
Напишите в комментариях: если бы вы вдруг оказались среди героев «Вишнёвого сада», кто бы вызвал у вас наибольшее сочувствие — и почему? Не надо длинных монологов, достаточно одной фразы. Если не можете выбрать — поставьте 🎭.
«Вишнёвый сад» Чехов писал как эпилог к собственной жизни. Через год он уйдёт. И в этой пьесе — вся его печальная мудрость: жизнь утекает в мелочи, мы не слышим друг друга, мы смешны и несчастны одновременно.
Подписаться. И помнить: даже в самой невинной строфе дремлет заговор.
Читайте также: «Двенадцать стульев»: как Остап Бендер стал первым антигероем советской литературы