Я переехал в бабушкину квартиру через полгода после её смерти. Родители давно жили в другом городе, а я как раз искал съёмное жильё, когда папа сказал: «Заезжай пока к бабе Зое, всё равно квартира стоит пустая, заодно присмотришь». Я согласился сразу — до работы двадцать минут пешком, а не полтора часа на электричке.
Квартира была старой, ещё сталинской постройки, с высоченными потолками, лепниной и огромной кладовкой, забитой так, что дверь не открывалась до конца. Первые две недели я просто жил, привыкал к тишине и скрипу паркета. А на третью решил разобрать кладовку.
Внутри обнаружился склад советского быта: пачки пожелтевших газет, коробка с ёлочными игрушками, стопка журналов «Крестьянка» за семидесятые годы, старый проигрыватель с треснувшей пластинкой. И на самой верхней полке, в углу, прикрытый выцветшим пледом, лежал фильмоскоп.
Знаете, что это такое? Такая штука с лампочкой и объективом, в которую вставляешь диафильм и крутишь ручку. Мне в детстве бабушка показывала пару раз — сказки про Колобка и Курочку Рябу. Но тот фильмоскоп был простеньким, пластмассовым. А этот — тяжёлый, металлический, с линзой из толстого стекла. Рядом стояла коробка с диафильмами. Баночки с плёнкой, подписанные выцветшими чернилами: «Киев, 1975», «Отпуск, 1978», «Свадьба Леночки».
Я отнёс находку в комнату, включил фильмоскоп в розетку. Лампочка загорелась с третьего раза. Я взял наугад первую попавшуюся баночку, заправил плёнку и направил объектив на стену.
На экране появилась моя бабушка.
Молодая, смеющаяся, в платье в горошек. Она стояла на фоне какого-то южного парка с кипарисами и махала рукой. Следующий кадр — она же, но уже с мужчиной. Он обнимал её за плечи и улыбался. Лицо показалось мне знакомым, но я никак не мог вспомнить, где его видел. Высокий лоб, светлые волосы, ямочка на подбородке. Точно не мой дед — моего деда я знал по фотографиям, он был коренастым брюнетом с усами.
Я крутил ручку дальше. Кадры сменяли друг друга: бабушка и незнакомый мужчина на пляже, бабушка и незнакомый мужчина в ресторане, бабушка и незнакомый мужчина держат на руках младенца. Младенца!
Я достал телефон и сфотографировал кадр. Увеличил. Ребёнку на вид около года. Светлые волосики, та же ямочка на подбородке, что у мужчины.
Я перебрал остальные диафильмы. «Свадьба Леночки» — моя тётя Лена, бабушкина дочь от деда. «Отпуск, 1978» — всё та же Лена, но уже подросток. А вот «Киев, 1975» — это снова бабушка и незнакомец.
Я позвонил маме.
— Мам, привет. А у бабушки Зои был кто-то до дедушки?
Пауза. Долгая.
— Почему ты спрашиваешь? — голос у мамы стал осторожным, как в детстве, когда я случайно задевал больную тему.
— Я тут фильмоскоп нашёл. С диафильмами. Там бабушка с каким-то мужчиной и ребёнком.
Мама молчала так долго, что я проверил, не сбросился ли звонок.
— Мам?
— Это Володя, — сказала она наконец. — Владимир Ильич. Бабушка тебе никогда не рассказывала, потому что это было… тяжело. Они познакомились в Киеве, ещё до дедушки. Влюбились. Родился мальчик, назвали Сашей. А когда Саше было два года, Володя пропал. Ушёл за хлебом и не вернулся. Потом выяснилось — его арестовали по доносу соседа. Антисоветские разговоры. Дали десять лет без права переписки.
У меня пересохло во рту.
— А что стало с Сашей?
— Бабушка отдала его в дом малютки. У неё не было возможности тянуть ребёнка одной — это был пятьдесят четвёртый год, голод, нищета. Она думала, что заберёт, когда встанет на ноги, но пока работала, пока пыталась выбить квартиру — Сашу усыновили. Она искала его потом. Всю жизнь искала. Но тогда документы об усыновлении были закрыты.
Я молчал. В голове крутились кадры с диафильма: смеющаяся бабушка, мужчина с ямочкой на подбородке, светловолосый малыш. Мой дядя. Мой родной дядя, которого я никогда не видел и о котором даже не слышал.
— Она ждала его, понимаешь? — мамин голос дрогнул. — Каждый день, до самой смерти. Она говорила, что чувствует: Саша жив. Она надеялась, что он найдёт её. Но так и не дождалась.
Я положил трубку, подошёл к окну и долго стоял, глядя на старый московский двор, залитый жёлтым светом фонарей. В моей квартире, бывшей бабушкиной, стоял фильмоскоп. В нём была заправлена плёнка. И там, на одном из кадров, улыбался младенец, который мог бы сейчас быть пенсионером. Мог бы иметь детей. Мог бы искать свою мать так же, как она искала его.
Я не спал до утра. Перебрал все бабушкины документы, старые записные книжки, обрывки писем. В самом дальнем ящике нашёл сложенный вчетверо тетрадный лист, исписанный её почерком. Это был запрос в программу «Жди меня» десятилетней давности.
«Я ищу сына Александра, 1952 года рождения. Мальчик был оставлен в Киевском доме малютки в декабре 1954 года. Приметы: светлые волосы, ямочка на подбородке, родимое пятно на левом плече».
Запрос так и не был отправлен. Бабушка дописала его, сложила и оставила лежать до востребования. Как и диафильмы на антресолях, как и боль, которую она не выплёскивала наружу.
Через неделю я зарегистрировался на всех поисковых сайтах, какие нашёл. Заполнил анкеты. Прикрепил сканы плёнки. Написал в киевские архивы.
Ответов пока нет. Но я знаю: где-то в мире живёт человек с ямочкой на подбородке, который, возможно, даже не знает, что у него была другая мать. Которая ждала его до последнего дня.
И я не остановлюсь. Потому что бабушка не успела. А я успею.
«А вы находили у старших родственников вещи, которые переворачивали всё с ног на голову? Расскажите»