Запись № 167. Конец августа. Вечер.
В бар "Маяк" мы пришли вдвоем. Я поддерживал Петровича под локоть — он наотрез отказался брать палку, сказав, что "идет на дипломатическую встречу, а не в поликлинику". Он надел свой лучший пиджак, тот самый, в котором ходил в ЗАГС к дочери, и даже подкрутил усы.
Внутри нас уже ждали. Виктор, Ольга, "школьница" Катя и остальные сидели за тем же столом. На этот раз на столе не было пива и сухариков. Там стояли чайничек, чашки и тарелка с теми самыми пряниками, которые так любил Петрович. Они готовились.
— Проходите, садитесь, — Виктор встал, галантно отодвигая стул для Петровича. — Игорь Сергеевич, если не ошибаюсь?
— Не ошибаешься, парень, — Петрович сел, с любопытством оглядывая собравшихся. — Значит, вы все... оттуда? С небес?
— Почти, — кивнула Ольга, разливая чай. — Кто с Сатурна, кто с Плеяд. Но сейчас мы все тут. Местные.
Петрович взял пряник, понюхал.
— И как вам тут? Не холодно?
— Бывает, — улыбнулся Антон (парень в худи). — Но весной красиво. А у вас на... как его... на Альфа Центавре есть весна?
— Есть, — серьезно ответил я. — Но там нет одуванчиков. И борща нет.
— Кошмар, — покачал головой Петрович. — Как вы там жили без борща? Ну, ничего. Теперь вы дома. Будем учить.
— Мы пригласили вас, Игорь Сергеевич, — начал Виктор, — потому что вы совершили подвиг. Вы, человек, выдержали ментальный контакт с Советом. Вы отказали им. Это... беспрецедентно. Ни один из нас не смог бы. У нас срабатывает "родовая память", мы обязаны подчиняться кодексу. А вы — свободны.
— Свобода она такая, — хмыкнул Петрович, отхлебывая чай. — Когда тебе за восемьдесят, и сердце барахлит, ты уже никого не боишься. Ни смертной казни, ни пожизненного заключения. А уж тем более каких-то голограмм в голове.
— Тем не менее, — Катя (наша "школьница-гений") посмотрела на него с восхищением. — Ваш мозг сгенерировал защитный контур на основе эмпатии. Это научный феномен. Вы стали "недоступным" для них.
— Я просто хотел чай допить, — отмахнулся старик. — И внучку спать уложить. Это мои контуры. Семейные.
Ольга подсела ближе.
— Мы хотели спросить... Вы ведь знаете о нас всё. Не страшно? Не противно? Что мы тут прячемся среди вас?
— Дети мои, — Петрович вдруг стал серьезен. Он обвел их взглядом — бывших звездных пилотов, биологов, разведчиков, ныне продавщиц, охранников и школьников. — Я войну прошел. Я видел, как люди делают людям такое, что инопланетянам и не снилось. А вы что? Вы хлеб едите. Вы работаете. Вы живете. Вы не убиваете. Вы греетесь у нашего костра. Какие же вы чужие? Вы свои. Только потерянные немного.
Он взял кусочек пряника и протянул Антону.
— Ешь. Не бойся. Это земляничный.
В комнате повисла тишина. Они смотрели на него как на мудрого учителя. Впервые за сотни лет изгнания кто-то назвал их "своими". Не "пришельцами", не "агентами", а просто — потерянными детьми, которых нужно накормить пряником.
— Знаете, Игорь Сергеевич, — тихо сказал Виктор. — У нас был Совет. Мы решали судьбы планет. Но сейчас я думаю, что этот вот стол — самый важный Совет, на котором я был.
— Правильно мыслишь, сынок, — кивнул Петрович. — А теперь расскажите-ка мне про эту вашу "Андромеду". Там рыбалка есть? А то Миша про спиннинги молчит, всё про нити какие-то рассказывает.
Мы засмеялись. Стены "Маяка" дрогнули от хохота. Инопланетяне и старый пенсионер обсуждали рыбалку в других галактиках. И барьер между мирами рухнул окончательно.
Когда мы уходили, Ольга догнала нас у выхода.
— Спасибо ему, — сказала она мне. — Он дал нам разрешение быть. Это дороже любой технологии.
— Он такой, — улыбнулся я. — Мой личный гуманист.
Мы шли по ночной улице. Петрович был доволен.
— Хорошие ребята, Миша. Немного странные, грустные. Но хорошие. Надо будет им еще яблоневого варенья принести. У меня на балконе банка стоит.
— Принесем, Петрович. Завтра.
Статус: Интеграция завершена.
Вывод: Человечность — это не вопрос биологии. Это вопрос выбора. Петрович выбрал быть человеком. И помог стать им всем нам.
Даже звездам иногда нужно, чтобы их погладили по голове и сказали: "Вы свои. Ешьте пряник". Петрович сделал это. И тем самым спас нас всех от одиночества.