О странном действе на подмостках МХТ им. Чехова – обозреватель «Абзаца» Филипп Фиссен.
«Подколесина на сцене не было…» – так словами об отсутствии центрального персонажа пьесы Гоголя «Женитьба» Ильф и Петров высмеяли авангардную постановку «Театра Колумба», где вместо сюжета представление было наполнено странными действиями актеров. Конечно, высмеивали авторы «Двенадцати стульев» Всеволода Мейерхольда и его попытки перевернуть театр и драму вверх тормашками ради торжества собственных идей.
То же происходит и с «Гамлетом». Самая известная в мире трагедия подвергается верчению на режиссерском самолюбовании уже не первый век. В русском театре – в том же МХТ, где сегодня блистает в роли датского принца обнесенный «Оскаром» Юра Борисов, – уже проводились над шекспировским героем всяческие бесчеловечные эксперименты.
Постановка начала ХХ века, созданная англичанином Эдвардом Гордоном Крэгом, с великим Василием Качаловым в главной роли и тогда уже считалась смелым и даже отчаянным нарушением канонов. Ее высмеивали ироничные декаденты в соседнем со МХАТом театре-кабаре «Летучая мышь». А когда за дело взялся Михаил Чехов в 1910-х, критика и театралы завыли еще громче. И так далее и далее… к кощунству.
За постановку брался Владимир Маяковский – разрушитель основ и самого искусства. Он даже предложил играть Офелию Марине Цветаевой.
Конечно, хватался за Гамлета и Мейерхольд. Но так как у него была манера рассказывать о своих спектаклях, которых еще нет, то и до постановки часто не доходило.
В 1932-м на сцене Театра им. Вахтангова Николай Акимов поставил такого «Гамлета», что пьеса исчезла из репертуаров советских театров на 20 лет. Ходили разные слухи: то ли Сталин запретил, то ли Шекспировская комиссия Англии.
В общем, «Гамлет» Акимова появлялся на сцене в кастрюле на голове, глупо хохотал. Офелия оказалась шпионкой Клавдия. Но музыка была грандиозной – написал ее Дмитрий Шостакович. Короче, творческой переработке подвергся весь датский двор.
Что же еще можно сделать с «Гамлетом», вопрос на засыпку. Кажется, и так и сяк, и Пастернак…
Кстати, о Пастернаке. Свой знаменитый перевод – грандиозный, невероятно поэтичный, символический – он закончил накануне войны. И несмотря на нелюбовь вождя народов к английской пьесе, Владимир Иванович Немирович-Данченко собрался ставить пьесу. Но эвакуация, а потом и скорая смерть ему не позволили.
Вертели «Гамлета» и на Западе. Перед Второй мировой Европе понадобился «сильный Гамлет». Одновременно в Англии и Германии снимаются экранизации, где принц датский выглядел так (в английской версии – сам Лоуренс Оливье), что мог бы сломать хребет Клавдию, еще не дослушав монолог Призрака.
О «сильном Гамлете», по воспоминаниям Бориса Ливанова, говорил он с самим Сталиным, испрашивая разрешения на постановку.
Словом, больше Гамлетов хороших и разных. «А! Гамлет! Маладец, слушай!» От классической постановки Григория Козинцева замирает весь мир. От разнообразия Гамлетов рябит в глазах. Тут тебе и потешный толстячок Акимова, и задумчивый философ Козинцева – Иннокентий Смоктуновский, и сильный от Оливье, и наш фирменный – «дорогой» от москвичей.
Переоценить шедевр Шекспира, царствующий на сценах уже 400 лет, трудно. Но мы рождены, чтобы трудности покончили с собой.
200 тысяч за билет в партере, чтобы увидеть Юру-Гамлета в обертке из фольги и туалетной бумаги или в мыльной пене, как инженер Щукин в незабвенных «Стульях» Ильфа и Петрова, – это само по себе забава. На спектакль можно и не ходить, просто купи билет – и ты уже бомонд.
«Не увидеть Холмогоры – это крах всей личной жизни», – пугали во сне героя книги Веры Пановой мальчика Сережу говорящие рыбы. Не увидеть Юру Борисова в образе то ли космического, то ли косметического, то ли комического персонажа за 200 тысяч – это крах лица.
Сколько мы готовы отдать за искусство? Творчества, труда, души – у кого что есть. И готовы ли отдать хоть что-то кроме денег?
А что? Заплатил – и живи спокойно. Вечером в партере – значит, ты в шоколаде!
Есть такой жанр в кино – эксплотейшн. Это бодрые горячие фильмецы, созданные быстро и без затей с простым сюжетом и плохой игрой, предназначенные для быстрого съема денежного урожая с непритязательной публики. Так и театр не должен отставать, похоже.
Пусть смеются над нелепыми решениями режиссеров уже не первый век. Пусть наскучили бесталанные вивисекции, производимые над классическими пьесами уже столетие. Сцена как туалетная бумага. Все стерпит. Главное в таком театре – вешалка. И какой стоимости пальто, сданное в гардероб.
Это уже не поход к сакральному. Это выход в свет. Гламур и ярмо тщеславия, напяленное самодовольно и добровольно. Давайте не переоценивать, друзья. Прежде всего себя. Ведь большинство хороших пьес дают нам всем именно этот совет.
Точка зрения автора может не совпадать с позицией редакции.