Меня зовут Кирилл Андреевич. Всю жизнь проработал на компрессорной станции под Жирновском, лет десять как на пенсии. Родился и живу там же. Места вокруг знаю с детства — отец возил меня на Медведицу на рыбалку с шести лет.
Про Синюю гору и Бешеные молнии у нас слышали все. Это часть Медведицкой гряды — цепь холмов километрах в пятнадцати от города, ближе к посёлку Вторая Бригада. Место известное. В девяностых туда регулярно приезжали уфологи, разбивали палаточные лагеря. Местные туда не лезли. Старики говорили коротко: «На Синюю не ходи. Туда молния бьёт.»
Я в тридцать лет таких разговоров не слушал. В августе девяносто шестого мы с напарником, Володей, поехали на охоту. Володя был старше меня на двенадцать лет, оператор у нас на станции, спокойный, обстоятельный мужик. Жена, двое сыновей. Поехали на его «Ниве», в багажнике двустволки, палатка, котелок, водка. Цель — пострелять зайца на закате, переночевать, утром ещё посидеть и домой.
Встали под склоном, в логу. Палатку поставили, костёр развели. Погода была странная: жара днём градусов под тридцать пять, а к вечеру набежали тучи. Не грозовые, а такие — низкие, серые, ровные. Без ветра. Воздух стоял, как стекло. Володя сказал: «Похоже, ливанёт.» Я смотрю — а молний нет. И грома нет. Просто давит.
Зайца мы не нашли, прошли километра три по склону, вернулись. Сели у костра. Часов в девять уже стемнело. И тут на гребне над нами загорелся шар.
Я вам так скажу: я видел в жизни шаровые молнии. По работе доводилось, на станции пару раз. Это совсем не то. Шаровая молния — маленькая, светится секунду-две, и лопается. А этот был большой, метра полтора в диаметре, может, больше. Висел в воздухе ровно. Не двигался. Цвет — голубовато-белый, очень яркий, на него больно было смотреть. Висел минуту, не меньше.
Володя встал. Я тоже встал. Молчим оба, потому что говорить нечего.
Потом шар поплыл. По прямой, по склону вверх. Не быстро, не медленно — будто сам по себе. Проплыл метров пятнадцать по гребню, остановился над сосной. Я её хорошо запомнил, эту сосну: старая, кривая, выше остальных. Шар повисел над ней секунды три и рухнул. Не ударил, не взорвался — провалился, как будто вошёл. От сосны полетели искры, повалил белый дым. Шар исчез. Резко, без хлопка.
Через секунду меня сбило с ног. Не самой молнией — воздухом. Воздух, понимаете, толкнул, как ладонью. Я упал на бок, рядом с костром. Костёр потух. Палатка лежала на боку.
Володя рухнул на колени там, где стоял. Не двигался. Я к нему подполз. Он был в сознании, но смотрел в одну точку. Сказал тихо: «Кир, у меня спина горит.»
Я задрал ему рубашку. На спине, под левой лопаткой, был ровный круг сантиметров двадцать в диаметре. Розовый, как от свежего ожога. Кожа не лопнула, волдырей не было — просто розовая, чёткая, идеальная окружность. Как будто кто-то приложил горячую сковородку. И в центре — маленькое чёрное пятнышко, с двухкопеечную монету.
Володя сам идти не мог, ноги не держали. Я довёл его до машины, посадил. Бутылку водки, которую мы не открыли, я наполовину вылил в напарника. Сам не знаю, зачем. Просто решил — нельзя ему от боли мучиться. Палатку оставили. Сосну я не пошёл смотреть и сейчас об этом жалею. Хотя, может, и хорошо, что не пошёл.
В Жирновск вернулись часа в три ночи. На скорой нам что-то написали, ожог обработали. Спрашивали, где так попало. Володя сказал — на сковороду облокотился. Сам не знаю, почему он так сказал. Я кивнул. Нас отпустили.
На работу он вышел через две недели. Спина зажила быстро — кожа сошла, новая была чистая. На месте чёрного пятнышка осталось маленькое углубление, как родинка. Володя на это не жаловался, шутил, что теперь его легко опознать.
Через четыре месяца, в декабре, его положили в больницу. Что-то с почками — диагноз я не вникал, врачи говорили разное. Лежал две недели, его выписали, через три дня снова положили. В феврале девяносто седьмого его не стало. В сорок четыре года.
На похоронах его жена Наташа подошла ко мне и спросила: «Кир, что у вас там было, в августе?» Я рассказал. Не всё, но рассказал. Она выслушала, ничего не сказала, отошла.
На Синей горе я был с тех пор один раз. В две тысячи восьмом — повёз туда внука посмотреть, ему пятнадцать было, любопытно ему. К склону мы подошли, но на сам гребень я не полез. Кривую сосну я искал глазами. Не нашёл — то ли спилили, то ли я не там стоял. Внук удивлялся, что я не хочу подняться. Я ему сказал: «Артём, не сегодня.»
Больше я туда не ездил. Жена иногда зовёт на пикник в те края, говорю — нет. У нас и под Жирновском мест много, лес, река. На Медведицу — нет.
